– Но что, если они разлюбили друг друга? Или, может быть, мсье Пикассо заинтересовался кем-то еще? – Ева старалась говорить безразличным тоном, опустив голову и глядя на свою работу.
– Нет такой женщины, которая могла бы соперничать с ней в красоте или обаянии, – Мистангет ухмыльнулась. – Если Фернанда захочет вернуть Пабло, она эта сделает. Ты встречалась с ней и знаешь, что я имею в виду. В конце концов, она заманит его в свои сети, как это происходило всегда. Поверь мне, все члены их маленькой компании уже не раз видели, как она это делает.
Еву передернуло от презрения. Это было настоящее осиное гнездо. То, что она позволила себе впутаться в эту историю, оставалось лишь списать на собственную глупость. Нравится ей это или нет, пора избавиться от навязчивых мыслей о Пабло Пикассо. В Париже есть и другая жизнь, не имеющая отношения к роману с чужим любовником.
На следующее утро Ева, одетая в легкое черное пальто, черную шляпу и высокие сапожки на пуговицах, вошла в поезд подземки, отправлявшийся в Венсенн. Луи отправился с ней для поддержки, так как Сильветте пришлось отправиться в «Мулен Руж» на репетицию. «Лучше с другом, чем одной», – думала Ева, когда они молча сидели рядом, слушая ритмичный перестук колес на рельсах.
Еве не терпелось попасть домой, хотя бы на несколько часов. Она так хотела посидеть на простой материнской кухне и впитывать знакомые ароматы вместе со сладостными воспоминаниями о детстве. Сейчас она особенно нуждалась в тех вещах, от которых когда-то бежала в столицу.
Через некоторое время Луи потянулся и взял ее за руку, слегка дрожавшую от напряжения, хотя до сих пор она не сознавала этого. Вопреки своим чувствам, Ева не стала отстраняться от него. Луи был верным другом и добрым человеком, и какая-то часть ее души радовалась его присутствию, потому что ей не пришлось проделать этот путь в одиночестве.
Когда она вошла в родительский дом, отец сначала долго сердился. А мать много плакала. Но они, конечно же, радовались возвращению Евы в маленький семейный дом с выцветшими розовыми обоями, разномастной мебелью и занавесками, привезенными из Варшавы. Как обычно, Адриен Гуэль сидел за маленьким кухонным столом, обхватив рукой полупустой стакан с красным вином, пока его жена вытирала слезы краем фартука.
– Значит, ты вернулась домой, или как? – спросил отец. Он не поднимал головы от стакана. Ева обменялась быстрым взглядом с матерью, которая тут же отвела глаза. Она слышала тиканье дедовских часов в соседней комнате.
– Я ненадолго, папа.
– Обращайся к нему уважительно, Ева, – прошептал Луи.
Тогда Еве стало понятно, что Париж изменил ее. Она больше не была застенчивой и послушной девочкой. Несомненно, Пикассо тоже изменил ее. Но, кроме того, теперь она имела работу, цели, устремления и определенное будущее – и всего этого она добилась самостоятельно.
Ее мать приготовила ароматную баранью ногу, и они неловко расселись вокруг стола. Мелкие банальности, которыми они обменивались друг с другом, прерывались долгими напряженными паузами.
– У тебя очень красивое платье, – по-польски заметила мать Евы.
Ситцевое платье с короткими рукавами и узким поясом, которое она надела под пальто, было украшено цветочным орнаментом.
– Ева сама сшила его, – с нотками гордости произнес Луи. – А еще она сделала костюм для одной известной актрисы, и другие тоже стали обращаться к ней за помощью.
– В этом твоем кабаре, – проворчал Адриен Гуэль.
– Это не просто кабаре, папа, а знаменитый «Мулен Руж».
– Если они показывают свои подштанники и дрыгают ногами, то это кабаре.
Ева вскочила на ноги и бросила на стол свою салфетку. Луи уставился на нее.
– Как видно, ничего не изменилось.
– А чего ты ожидала? – оборвал ее отец.
– Может быть, немного радости за меня, потому что я чего-то добилась самостоятельно? Я собиралась подождать еще, чтобы доказать это вам обоим, но судя по всему, ожидание будет долгим.
Она достала несколько франков из кармана платья, положила их на стол и вышла из кухни. Секунду спустя мать догнала ее на парадном крыльце.
– Ты же знаешь, он не изменится, – обратилась она к Еве.
– А я изменилась. Париж изменил меня так, что ты и представить себе не можешь.
– Тогда расскажи мне об этом. Каково это, жить в Париже? Ты встречалась со знаменитыми людьми? – спросила ее мать с нотками зависти в голосе, которые Ева никогда не слышала раньше. Обе смотрели через двор на улицу. Для Евы эта улица всегда выглядела так, как будто вела в никуда.
– С несколькими, – наконец ответила она и внезапно подумала о Пикассо. – Мистангет тоже стала моей подругой.
– Актриса? – воскликнула ее мать и удивленно улыбнулась. – Я видела ее фотографию в газете.
Ева поняла, что произвела впечатление, и ее сердце наполнилось гордостью.
– Да. С ней произошел неприятный случай, и я сумела отчистить ее костюм. С тех пор она регулярно благодарит меня. Один раз она даже отвела нас с Луи в вечерний салон Гертруды Стайн.
– Гертруда Стайн, американская покровительница изящных искусств, о которой все говорят?
– Я и понятия не имела, что ты знаешь это имя, мама, – Ева улыбнулась от удивления.
– Я все-таки читаю газеты. Я же не полная pequenaud[28].
Обе рассмеялись, подставляя лица свежему ветру. Шелест листвы заполнял паузы в разговоре.
– Я скучала по тебе, kochany[29], – тихо сказала мать, перейдя на родной язык.
– Знаю. Я тоже скучала по тебе.
– Тогда расскажи мне о Пабло, о том испанце, с которым я говорила по телефону на почте. Бог ты мой, это было нечто!
Ева изумилась тому, как просто Пикассо представился ее матери, хотя мог бы произвести гораздо более сильное впечатление. У нее защемило сердце. Ева покосилась на мать, сидевшую на крыльце рядом с ней. Ей не хотелось бы походить на тот образ женщины, который являла собой ее мама. Хотя она и немного располнела, но по-прежнему оставалась достаточно изящной и напоминала Еве о том кружеве, которое создавала из ничего. Ее глаза были такими же ярко-голубыми, как у дочери, а рот – таким же маленьким. Но ее лицо было отмечено следами жизненных невзгод, которые ничто не могло скрыть.
– Это всего лишь знакомый, который сказал мне, что знает, где найти телефон, – солгала она.
– Значит, между вами ничего нет? Ничего такого, о чем мог бы беспокоиться Луи?
– Я же говорю, Пабло – мой хороший знакомый. Кроме того, его любовница очень красива.
– Его… kurwa[30]? – она произнесла последнее слово по-польски, подчеркивая свое презрение. – Ты встречалась с ней?
