Лорой, я знаю, она вбивает между нами клин, но у нее ничего не получится, мы с тобой никогда не расстанемся! Ведь не расстанемся?
— Нет.
— Никогда не расстанемся! Ну, попробуй, откуси хоть кусочек, пирожок просто изумительный. — Слава похож на включенную стосвечовую лампочку, и, Господи, какой у него странный взгляд…
— Никогда не расстанемся. — И я потихоньку откусываю от оставшейся половины, он еще не остыл, и губы в масле, и я теперь точно знаю, что наш союз навечно скреплен посредством отличного, можно язык проглотить, пирожка с вишнями…
Глава 17
А буквально через пару дней мы с Лорой были торжественно званы Славой на чашечку хорошего сухого вина и конфеты, предки его отбыли на неделю в Питер. У них была двадцать пятая годовщина свадьбы, и, как это ни странно по современным меркам, они до сих пор друг другу не надоели, им хотелось побыть вдвоем. А сын был оставлен на произвол судьбы: с кастрюлей щей в холодильнике, с морозилкой, полной разномастных полуфабрикатов, в шкафчике на балконе имелись абрикосовое варенье и сливовый компот.
Но нельзя сказать, что наследный принц был особенно огорчен отъездом родителей.
Когда я наконец подъехала с работы, Лора уже уютно устроилась в большой комнате, в мягком кресле напротив музыкального центра. Она сидела, перекинув длинные ноги через подлокотник, и раскачивала на пальцах правой мягкую тапочку с помпоном, предмет особой любви Людмилы Евгеньевны; вторая тапочка уже упала на пол, где и лежала смиренно, помпоном вниз. На Лоре было бледно-сиреневое платье из тончайшей шерсти, облегающее точно по фигурке, и в свете одноглазого бра сама Лора казалась от этого почти прозрачной. Она томно оправляла одной рукой край юбки, но та никак не желала задержаться на худеньких Лориных коленях и скользила вверх, стоило Лоре только убрать руку. Это была уютная Лора, домашняя и тихая Лора, задумчивая Лора, Лора почти без макияжа, весь вид ее был — само олицетворение вселенской скорби. Она лениво кивнула мне из глубины комнаты, пока Слава суетился, пристраивая на вешалке мою демисезонную курточку, и спрашивал, почему я так долго, но не проронила ни слова.
Слава вкатил столик с красным вином, рюмками и коробкой конфет, утвердил его против Лориного кресла, меня усадил в соседнее, а себе принес из кухни табурет.
— Ну что, девчонки! — торжественно провозгласил Слава. — Давайте выпьем за вечную любовь, у меня сегодня повод, у родителей серебряная свадьба!
Лора медленно взяла хрустальную рюмку своими полупрозрачными музыкальными пальцами и произнесла:
— Поздравляю…
Голос ее дрогнул, громадная слеза начала свой разбег по щеке и остановилась в уголке губ, Слава осекся.
— Что случилось? — спросила я осторожно.
— Да… Как обычно… — ответила Лора нехотя и потерла влажную щеку тыльной стороной ладони, а потом продолжила, обращаясь уже к Славе: — Господи, какой же ты счастливый…
К моменту когда Лора закончила подробнейший рассказ о своем трудном и бедном детстве, об отцовской любви к выпивке, об упущенных матерью Лоры, умницей и красавицей, возможностях из-за этого урода, мы уже добрались до середины третьей бутылки. Слава, человек чрезвычайно восприимчивый к любым формам алкоголя, прилично опьянел и сочувственно слушал, и чем дальше, тем шире от ужаса становились его и без того большие голубые глаза, он гладил Лору по волосам и механически приговаривал:
— Ну, что ты… Ну, не расстраивайся… Все образуется…
— Нет, не образуется, — безапелляционно отсекала Лора, — не с моим счастьем…
А я молча сидела в своем углу и, за неимением другого занятия, потягивала из бокала вино, заедала его остатками шоколада и все больше начинала чувствовать себя не в своей тарелке.
— Ну, не грусти, — говорил Слава Лоре, в очередной раз проводя нетвердой ладонью по ее поникшей голове, — хочешь, я тебе песенку спою?
Не успела Лора ответить, как он уже волок из спальни за гриф папину семиструнную гитару, и она гулко стукалась о мебель, неосторожно подвернувшуюся на Славином замысловатом пути. «Интересно, что сейчас будет?» — подумала я с любопытством, мне уже неоднократно приходилось на правах лучшего друга слушать Славино пение.
Это пение могли выдержать сравнительно спокойно только три человека: Людмила Евгеньевна, Владимир Николаевич и я, все трое — по большой любви; похвалить же его не поворачивался язык даже у нас. Неоспоримым достоинством Славиного голоса была его чудовищная громкость, но на этом список достоинств исчерпывался, а посему это единственное достоинство плавно перетекало в недостаток. А Лора, я это точно знала, закончила с отличием музыкальную школу по классу фортепьяно.
«Утешить не утешит, но что рассмешит — это верняк», — размышляла я, но Слава спел одну песню, потом другую, потом третью и четвертую, у меня уже позвякивало в ушах, а Лора ничего, слушала, на Славу смотрела с благодарностью, а потом произнесла с явными признаками восторга в голосе:
— Спасибо! Ты так здорово поешь! Мне стало намного легче, правда! — после чего опустила глаза в пол и слегка порозовела. Слава был вне себя от радости — наконец-то он нашел человека, который смог по достоинству оценить его вокальные данные!
Мне стало тревожно… Даже страшно.
Славин сольный концерт был прерван на середине следующей песни громким стуком соседей сверху по батарее центрального отопления. Слава поднял расфокусированный взгляд на настенные часы и, предприняв героическую попытку сосредоточиться, обнаружил, что уже половина двенадцатого.
Лора сразу вся как-то осунулась, голову в плечики втянула и суетливо засобиралась домой. Собиралась, сумочку с места на место перекладывала, открывала и закрывала пряжку, а вместе с тем приговаривала как бы про себя, но голоса не понижая:
— Ох, черт, уже так поздно… Да как же это я? Сергей сейчас сцену устроит… Ой, ребят, а у вас жвачки нету? А то ведь от меня вином пахнет… Что сейчас будет! Представляю себе…
— Да ладно, — сказал великодушный Слава и сделал широкий жест рукой, отчего вся его высокая фигура угрожающе накренилась вперед, — оставайся. Обе оставайтесь. А то ведь Наде ехать далеко, электрички, наверное, и не ходят уже, а у меня все-таки все три комнаты свободны, так что каждому — по одной.
Я пожала плечами, мне было уже без разницы, останусь я или уеду, а Лора начала отнекиваться, потому что «это неудобно», потому что «это неловко и неправильно», «да я вам и так надоела за вечер», и отнекивалась так ровно до тех пор, пока Слава не сказал: «Ну, как хочешь. Надо идти — иди», — и не потянулся за курткой — провожать. Тут Лора сразу вернула свой
