Я покраснела:
– Нет.
– Хорошо.
Вот уж не знаю, хорошо или нет! Человека корежит и плющит, он страдает в одиночку, доверяет чувства бумаге, вместо того чтобы открыть мне сердце…
Вечерело, когда я с романом в руках покачивалась в гамаке возле рокария и мечтательно рассматривала камни и растения.
Только что Рэй сделал открытие, что жизнь без Франчески – не жизнь вовсе, а недоразумение. Рэю помогла прозреть всего одна ночь с Франческой.
Где-то я читала, что если мужчина испытывает к женщине после близости нежные чувства, значит, у него с ней все серьезно.
Вот что меня напрягало в отношениях с противоположным полом – я боялась именно этого момента. Степан Переверзев слинял как раз после близости. Загадочная душа Степана так и осталась для меня загадкой: зачем было огород городить, уверять в любви до гроба, дарить сувениры, покупать билеты в цирк и в кино? Коллекционер…
Ну ее, эту любовь. Другое дело – донор.
Если ничего, кроме зачатия, не ждешь, то не важно, какие слова произнесет после близости партнер, может, вообще ничего не скажет, может, сморозит глупость или пошлость – не важно. Ты понимаешь, что это чужой человек, а к чужому какие претензии? Никаких. Другое дело – любимый… У любимого нет права на ошибку.
Печальные мысли прервал шорох в малиннике. В саду кто-то был.
– Дима? – Никто не отозвался, я прокашлялась и повторила: – Дима?
Шорох приблизился.
– Тихон! – громче позвала я. – Степан?
В ответ зашуршал гравий под чьими-то осторожными шагами.
С бьющимся сердцем я вскочила с места и увидела… Француза.
Легкая небритость, белая рубашка поло, белые джинсы, светло-коричневые мокасины и в тон обуви ремень. Ммм, мужчина с обложки глянцевого журнала.
– Всех вспомнила? – с подозрением оглядывая меня с головы до ног, надулся Француз.
– Максим Петрович? – все еще не верила я.
– Витольда, я не могу больше без тебя! – в театральном жесте подняв руки, произнес мой несостоявшийся босс, чем моментально пробудил во мне аналитические способности.
– Особенно перед судебным разбирательством, – с пониманием кивнула я, ужасаясь своему цинизму. – Как вы вошли?
– Калитка не заперта, – с обидой объяснил Француз. – Витольда, ну как ты можешь? Хотя, конечно, ты вправе подозревать меня в сговоре с этим аферистом, Жуковым, но клянусь, я понятия не имел, что он затеял! Для меня очень важно, чтобы ты узнала: я сам – жертва его махинаций.
Француз приблизился ко мне, я уловила тонкий аромат туалетной воды. В такую жару, в такой драматический момент жизни выглядеть как сэр Томас Шон Коннери? Высший пилотаж!
– Витольда, – прошептал искуситель, лишая меня воли гипнотическим взглядом.
– Максим Петрович, – отчаянно сопротивляясь демоническому обаянию, прохрипела я, – хотите выпить?
– Я за рулем.
– А разве вы не останетесь?
Цыганские глаза зажглись нестерпимым блеском, сумасшедшие губы приоткрылись в улыбке, которая не оставляла шансов на выживание.
– Пошло все к черту! Я остаюсь! – трагическим шепотом возвестил Француз. Можно подумать, я требовала отказаться от царского престола в пользу конкурирующей династической фамилии!
– Идемте в дом, – предложила я, – лучше, чтобы нас не видели.
Максим Петрович разделял мои опасения. Стараясь держаться в тени яблонь, мы перебрались в дом.
До прихода Тихомирова у нас было время, и я решила потратить его с пользой: напоить Француза, чтобы окончательно принять решение о его донорстве.
– Курицу будете?
– Какая к черту курица, иди сюда!
Я оказалась в объятиях афериста и чужого мужа.
Искусные, страстные, горячие и не очень, требовательные и дразнящие поцелуи обрушились на меня, но участвовали в этом безумии только мои губы – душа оставалась безучастной.
– Максим, – спохватилась я буквально за шаг до грехопадения, – понимаешь, я хочу тебе верить, но факты…
– Да, я понимаю. Я могу объяснить.
– Да, – горячо подхватила я, – объясни, пожалуйста.
Максим Петрович разжал объятия, я быстро, просто мгновенно, накрыла на стол, поставила бутылку коньяку, привезенного Дашкой для Тихомирова, и разогрела курицу под маринадом (тоже, кстати, приготовленную для Тихомирова).
Максим Петрович ополовинил бутылку и с аппетитом умял три куска курицы, прежде чем вспомнил, что собирался мне что-то объяснить.
– Витольда, – сыто икнув, начал гость, – прости, увлекся, все так вкусно. Что ты хотела узнать?
– Все! Про Жукова и про тебя.
С удовольствием собирая кусочком хлеба соус с тарелки, Максим Петрович облегчил душу признанием:
– Жуков – это страшный человек! Между прочим, это он придумал схему захвата земли.
Я ничего не знал, поверил ему, как себе. Вот как себе! – Француз постучал кулаком в грудь. – А Жуков использовал мою фирму для прикрытия.
– А почему ты сбежал?
– Испугался! Кто бы поверил, что я ничего не знал? Вот ты веришь?
– Не очень.
– Вот! – победоносно воскликнул Француз. – А ты женщина, существо мягкое, нежное, доверчивое. А менты? Это же звери! Они не верят ни одному слову, если это слово не обернуть в бакс. А у меня денег нет. Что было делать?
Максим Петрович разволновался, налил коньяку, выпил не закусывая.
– Но тебя все равно нашли?
– Да! Я уверен, это Жуков сдал меня!
– Почему?
– А больше некому. Никто не знал, где меня искать.
– А он знал?
– Да. Я по глупости сболтнул адрес новой квартиры.
– Давно купил? – с отвращением узнавая приемы Тихомирова, выпытывала я.
– Незадолго до этой истории.
– Неплохо дела шли?
– Неплохо. Партнеры хорошие были.
– Чем занимались?
– Туристическая фирма.
– Ты занимаешься туризмом?
– И туризмом тоже.
– Как же ты дал себя втянуть в Ассоциацию фермерских хозяйств? Ты же в этом ничего не смыслишь? – удивилась я.
– Ты права! Я доверился Жукову. Ему нужна была фирма, а регистрировать новую было некогда. Обещал хорошие деньги – и я повелся. Я слабый. Ты меня презираешь? – С застенчивостью, которая совершенно его не портила, Француз ждал моего ответа.
– Ну что ты! Конечно нет, – успокоила я Максима Петровича, – каждый может быть слабым. Это у тебя такая полоса в жизни.
– Да, да, полоса, – повеселел Француз, наливая коньяк, – полоса потому и полоса, что проходит. Особенно если рядом такая женщина.
Он потянулся ко мне с поцелуем, но у меня еще были вопросы.
– А лаборатория?
– О, это все Жуков. Это он разработал план, как тебя убедить продать паи.
– Но ты же мог помешать ему…
– Какая ты наивная!
Француз возобновил приставания, устроив эротический спектакль с моим ухом.
