Маргрит выгнулась в его объятиях, чтобы взглянуть на него снизу вверх, но, испугавшись, что он сможет прочесть признание в ее глазах, смущенно опустила лицо. По иронии судьбы тот факт, что он захотел напиться – от отчаяния или от смутного ощущения своей неуместности, хотя, Бог свидетель, этого и в помине не было, – делал его в ее глазах неожиданно ранимым.
А с этим она справиться не могла. Наглого, презирающего ее Густава Бервальда Маргрит осадила бы без труда. С самовлюбленным сердцеедом, который куражится над очередной жертвой, разговор у нее был бы короткий и действенный. По крайней мере, она на это искренне надеялась: разыграть оскорбленную гордость и праведное негодование было бы несложно.
Но сейчас перед ней был другой Густав Бервальд. И этот Густав Бервальд, покачивающийся на ногах от усталости и от выпитого алкоголя, сжимал ее так, будто боялся, что она вдруг исчезнет, растворится в воздухе без следа, если он разожмет пальцы, и против этого человека у нее никакой защиты не было.
– Густав, отпусти меня. Тебе уже давно пора спать!
– Я не мог заснуть. Слушал-слушал твоего чванливого ублюдка, а потом не выдержал и пришел сюда… Чтобы надраться как следует. Выпил два полных…
Он усмехнулся, глядя на нее сверху вниз. И Маргрит неосознанно подняла руку и погладила его колючий воинственный подбородок.
– Ox, Густав. Кто-то должен тебя уложить, но я одна вряд ли справлюсь. Может, позвать Полин? – Она зачем-то огляделась вокруг. – Нет, пожилой женщине это будет не под силу.
Да и будить ее как-то неудобно, – пробормотала Маргрит.
– Не бойся, с тобой старина Бервальд! Я тебе помогу… Как думаешь, вдвоем мы со мной справимся? – поинтересовался он. За эти несколько минут его речь стала еще более невнятной.
– Нет, я так не думаю! Тащить тебя вверх по лестнице – все равно что вальсировать с бизоном!
Молодая женщина засмеялась, но смех ее был похож на рыдание. Она почувствовала, что обречена, когда попыталась его поддержать, но внезапно обняла его обмякшее тело и прижалась к нему.
– Тащи меня к дивану. Может, хоть туда доберемся. Ты, солнышко, просто свали меня на него и иди спать… Не волнуйся, со мной все будет в полном порядке…
Утомленный столь длинной речью, Густав снова опустил голову ей на макушку. Его пропитанное виски дыхание разметало ей волосы, окутало теплом, и Маргрит закрыла глаза, отчаянно борясь с мучительным и непреодолимым приступом любви к нему.
Все было тщетно! Она любила его теплого, разгоряченного солнцем, пропахшего лошадьми и коровами, любила одетого в потертые джинсы, которые были сейчас на нем, любила, когда он по-свойски ведет себя в доме другой женщины. Она любила ощущения, которые он давал ей… Она любила его таким, как сейчас: в выбившейся из-под ремня рубашке, со взлохмаченными волосами, пахнущего виски и едва стоящего на ногах.
Совместными усилиями они кое-как пересекли тускло освещенную комнату и приблизились к длинному кожаному дивану. Маргрит стукнулась коленями о его край и изготовилась направить тяжелое тело Густава так, чтобы он упал в более или менее горизонтальном положении. Но тот внезапно сам опустился на подушки и потянул ее за собой.
– Густав, – прошептала молодая женщина, упираясь локтями ему в грудь, – дай мне встать.
Но он развел ее локти в стороны, так что она шлепнулась лицом ему на грудь, потом обвил ее ноги своими.
– Густав, – бессильно выдохнула Маргрит.
Он чудесным образом трезвел на глазах. Лениво посмеиваясь, он одной рукой провел сверху вниз по ее спине, плотнее прижимая к себе. Маргрит смотрела на него, едва удерживая голову на весу, и, когда силы молодой женщины иссякли, он аккуратно уложил ее себе на плечо.
– Ну-ну, радость моя, не надо так дергаться. Я не собираюсь тебя обидеть, ни за что на свете. – Проворковав это ей на ухо, Густав на некоторое время затих, лишь тяжелое дыхание нарушало безмолвие ночи.
Заснул? Неужели? Господи, да теперь все возможно! Она только что доказала это своим сумасбродным поведением.
Но внезапно Густав ожил. Той рукой, что в волосах, он пригнул ее голову к своим губам; той, что на спине, плотнее прижал к своему напряженному телу. Но Маргрит упрямо сжала губы.
– Открой же, черт возьми, – проворчал Густав, стискивая ее подбородок. На этот раз в его скрипучем голосе не было и намека на пьяный лепет. Он коротко и ясно приказывал ей, что делать. – Поцелуй меня по-настоящему. Поцелуй так, как раньше. Черт побери, Маргрит, в тебе живет настоящая, живая женщина, и я хочу, чтобы она появилась снова!
Его пальцы скользнули вниз по ее телу, к узлу на поясе кимоно.
– Ну пожалуйста, Маргрит, – прошептал он ей в губы.
Ага, вот и просительные интонации. Как будто для него это имеет значение. Как будто она для него имеет значение.
– Густав, пусти меня, – взмолилась Маргрит, сумев наконец отвернуться.
В борьбе, которую она вела с ним – а скорее, даже с собой, – появились первые потери.
Он попытался раздвинуть ее губы, а когда это не удалось, зацепил пальцем нижнюю губу – проверить, плотно ли стиснуты зубы.
– Откушу, – предупредила она и, к своему ужасу, почувствовала, что сейчас разрыдается.
Ощутив, как содрогнулось ее тело, Густав заподозрил неладное и встревоженно спросил:
– Ты что, плачешь?
– Вот еще, – всхлипнула Маргрит и, шмыгнув носом, стала ощупывать его бедра в поисках кармана с носовым платком.
Густав услужливо повернулся, чуть не столкнув ее с дивана, но рук при этом не разжал.
Так что, утирая лицо белым квадратным куском ткани, Маргрит безуспешно пыталась обрести свободу.
Более того, решив рискнуть, Густав стал медленно поглаживать ее округлые ягодицы, едва прикрытые тонким шелком.
– Нет, Густав… Не надо, пожалуйста…
Но едва шевелящиеся губы шептали одно, а тело действовало совсем по-другому. И когда Густав, приподняв, усадил ее на себя верхом, она послушно прижалась бедрами к его бедрам.
А когда услышала тот самый гортанный смех, который ее давно уже покорил, сдалась окончательно.
– О, Густав, – простонала Маргрит и неожиданно рассмеялась вместе с ним, не имея ни малейшего понятия, отчего они так веселятся.
Смех незаметно перешел в плач, и она, уткнувшись ему в шею, залилась слезами, которые, смешавшись с его потом, превратились в соленый эликсир. Густав обнял ее и стал успокаивать, шепча нежные слова и щекоча губами то щеки, то мокрые глаза.
– Радость моя, шиповник колючий, не надо, не плачь. Ты прекрасна, как лунный свет, Маргрит… как принцесса изо льда, которая спустилась сюда, чтобы мучить меня.
Руки Густава колдовали над ее телом, раскрывая тайны, спрятанные от нее самой и ждавшие искусного мага, который вызволит их своим прикосновением.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
