— Эй, не пора ли кончать? Побаловались — и хватит!
Другие на это возражали:
— Погоди ты! Пускай Витьке хотя бы нокдаун сделают…
Обрушив вешалку с шинелями, Синяков треснулся на идеально чистую «палубу», пахнущую мылом, содой и хвоей. Здыбнев сказал:
— Ну, как? Получил свое?
Прибежал командир роты, и драка кончилась.
— Ведь только что, минуту назад, я говорил о дисциплине. Здыбнев, как не стыдно? Отличник и старшой… За что бил Синякова?
— Он знает, за что ему дали, — ответил Мишка лейтенанту.
Синяков выбрался из груды шинелей, потрогал разбитую губу.
— За что тебя избил юнга Здыбнев?
— Не знаю, — хмуро буркнул Витька. — Нотами не обменивались.
Явился боцманский старшина, и Кравцов наказал ему:
— Готовь документы в Кремль… отправим на гауптвахту!
— На которого готовить?
— Оба хороши…
Савка Огурцов пошел за Мишкой к проруби озера. Боцман брызгал на себя ледяной водой, озлобленно фыркал в черную впадину полыньи. Потом Мишка накрепко вытерся вафельным полотенцем.
— Вот собака! — сказал он, глядя на другой берег.
— За что ты Витьку так изметелил?
— И тебе не скажу, — отвечал Савке Здыбнев. — Но, поверь, не за себя. За одного нашего дурака морду Витьке набил…
В одну из ночей Савка дневалил по роте, когда из Савватьева притащилась Бутылка, волоча за собой санки по снегу. Из кубрика боцманов вывели юнгу, с одеялом на плечах, в сильном жару.
— Что это с ним? — спросил Савка. — Простудился?
— Ну да! Мы не простудные. Он накололся?
— Как это… накололся? — не сразу понял Савка.
— Татуировку ему кто-то сделал. Говорят на Синякова.
Бутылка, прядая заиндевелыми ушами, повезла пижона в санчасть. Савка тут догадался, за что бил Витьку славный парень Здыбнев.
— А что он хоть наколол-то себе? — спрашивал.
— Да штурвал на груди… баранку с рогульками.
Боцмана гнали Савку из кубрика, чтобы не мешал досыпать.
— Штурвал, — сказал он, уходя, — это же старомодно. Сейчас с моторами. Медленный поворот — отработаешь одной рукоятью. Нужен резкий — кладешь на борт сразу две рукояти.
— Иди, иди! — выставили его. — Без тебя все знаем!
В январе была прорвана блокада Ленинграда.
— Теперь бабушка выживет, — сказал себе Савка.
Шло время. Юнги учились, здоровели, глубоко дышали и всячески развивались. Морские понятия, всегда точные и кратко выраженные, мореходная техника, блещущая медью и оптикой, уже заполнили сознание юнг, — они входили в их быт, как неизбежные представления о жизни. Человек ведь не удивляется тому, что в мире существуют тарелки, лодки и вилки, — так же и рулевые стали считать неотъемлемыми от жизни секстан, эхолот, анемометр, одограф и пеленгатор.
Язык юнг тоже изменился.
— Сегодня, — говорил старшой, входя утром в землянку, — ветер от норд-оста, балла в три, не больше. На зюйде клубятся темные кумуле-нимбус. Наверное, я так думаю, опять будет снегопад…
Знание семафора приносило свои плоды. Раньше, издалека завидев своего товарища, юнги начинали орать ему, надрывая горло в крике. Теперь в каждую руку по шапке — и пошел отмахивать. Рулевые должны знать и астрономию; правда, без высшей математики, без телескопов. Алмазный небосвод над Савватьевым наполнился новой и понятной азбукой. Уже не просто глазели на звезды — искали, что нужно.
— Вот эта, ниже Гончей Собаки, видишь? Это Волосы Вероники, а между Медведицами, словно рассыпали соль, протянулось созвездие Дракона… Где же тут Честь Фридриха? Не могу найти…
Все почувствовали, что незаметно повзрослели. Ответственность, она ведь тоже подтягивает человека. Долг, честь, присяга — это не пустые слова, такими словами понапрасну не кидаются. Огурцов был малым добросовестным, но, помня завет отца, не желал быть выскочкой. А потому свою любовь к гирокомпасам, бурную и нечаянную, он от товарищей скрывал. Савкой двигал в этой любви простой интерес, в ту пору — еще мальчишеский…
До войны в Доме занимательной науки и техники Савка видел стиральную машину, которая казалась ему тогда чудом двадцатого века. И гирокомпас Аншютца внешне чем-то напоминал ее; но, заглянув сверху в стеклянное окошечко, он увидел там, конечно, не крутящееся в мыльной пене бельишко, а строгую румбовую картушку. Рядом с «аншютцем» в кабинете Сайгина стоял и «сперри», но Савку он менее привлекал из-за своей примитивности. Юнга разочаровался, узнав от мичмана, что ротор «сперри» при запуске подталкивают руками в направлении истинного меридиана…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Помогая мичману оборудовать кабинет, Савка спрашивал:
— Вот соберем схему, тогда «аншютца» запустим?
— Нет нужной энергии. Гирокомпас берет судовой ток, перерабатывает его на генераторе в трехфазовое питание, снабжая им матку и всю свою схему. Необходим и четкий пульс водяного охлаждения…
Савка немел от восторга! Два гироскопа Аншютца помещены в гиросферу, напоминавшую планету, — у нее были полюсные шапки и даже экватор с градусной маркировкой. Из учебника Савка уже знал: вскрыть гиросферу — значит разломать ее; гиросфера создается в точнейших лабораториях страны один раз и навсегда! Плавая в жидкости, как планета в мировом пространстве, гиросфера начинает свое движение — влево, вправо, влево, вправо: так она отыскивает истинный меридиан! Постепенно ее колебания становятся мельче, и наконец они затухают совсем — гирокомпас нашел истинный норд, стал давать истинный курс!
Сайгин, радуясь тому, что сыскал в ученике беззаветную любовь к гирокомпасам, охотно давал объяснения.
— Все очень просто! — говорил он Савке. — Температура «шарика» в работе приближена к человеческой. Когда же термостат подскочит к сорока одному градусу, значит, между сферами перегрелась жидкость. В этом случае «горячка» гирокомпаса может привести к катастрофе весь корабль и его команду.
— А если я прохлопаю этот момент?
— Должна выручить автоматика. При перегреве в гиропосту корабля вспыхивают красные лампы аварийного освещения.
— А я… заснул и не вижу никаких ламп. Тогда как?
— Тебя разбудит сирена ревуна. Гирокомпас потребует, чтобы срочно усилили подкачку воды на помпе. Опасный жар в нем исчезнет, и гирокомпас сам погасит красные лампы. Снова врубит спокойные — синие… Ты штудируй учебник Дэ Михайлова, а читать профессора Бэ Кудревича тебе рановато.
В руке мичмана — маленькая книжечка с загадочным названием: «ПШС»[4].
— Дадите с собой почитать?
— Нет. Читай здесь. У меня такая только одна…
Савка забрел в клуб, где размещалась юнговская библиотека. Здесь он встретил и Аграмова, который, водрузив на нос очки, блуждал среди стеллажей, отыскивая для себя чтение.
— Мне — сказал Савка вольнонаемной библиотекарше, — дайте ПШС.
Лохматые клочки бровей Аграмова удивленно вздернулись над стеклами очков, но он смолчал, прислушиваясь.
— Нету такой, — отвечала библиотекарша. — Почитай-ка лучше «Морскую практику» своего начальника товарища Аграмова.
Эта попытка беспардонной лести, кажется, не пришлась по вкусу каперангу, и он сердито крякнул за стеллажом.
— Спасибо, — приуныл Савка. — «Морская практика» у нас в классе лежит, по ней учимся. Значит, ПШС нету… Жалко, что нету. Ну, тогда дайте мне каких-нибудь стихов. Чтобы покрасивей были!
Библиотекарша долго не размышляла:
— Вот тебе песенник для самодеятельности…
Савка взял песенник и уже собрался уходить, когда Аграмов выбрался из-за стеллажей. Палец капитана первого ранга, словно хищный крючок — дерг, дерг, дерг! — притянул юнгу к золотым пуговицам его мундира (начальник Школы Юнг уже носил на плечах погоны).
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Напомни мне, пожалуйста, — сказал Аграмов, — о чем говорится в ПШС?
— Гирокомпас «Новый Аншютц» советского производства.
Начальник Школы снял очки и сунул их в карман.
— А зачем тебе это? — вопросил строго.
— Хочу знать. Очень интересно. Сейчас-то уже попривык, а раньше спать не мог… Жаль, нет на Соловках трехфазового питания!
