В 1733 году я начал изучать языки и вскоре настолько овладел французским, что был в состоянии свободно читать французскую литературу. После этого я принялся за итальянский. Один мой знакомый, также изучавший этот язык, часто приглашал меня сыграть с ним партию в шахматы. Увидев, что это отнимает слишком много времени от моих занятий, я отказался, наконец, играть с ним иначе, как на том условии, что победителю в каждой партии будет предоставлено право дать побежденному задание, состоящее либо из проработки какого-либо грамматического правила, либо из перевода; выполнение этого задания было делом чести для побежденного до нашей следующей встречи. Так как мы играли приблизительно одинаково, то мы таким образом заставляли друг друга изучать язык. Впоследствии я без большого труда настолько овладел испанским языком, что смог и на нем свободно читать.
Я уже упоминал о том, что учился в латинской школе только один год и притом в очень юном возрасте, после чего совершенно перестал заниматься этим языком. Но когда я познакомился с французским, итальянским и испанским языками, то, просматривая однажды латинское завещание, с удивлением обнаружил, что понимаю гораздо больше, чем ожидал. Это воодушевило меня возобновить изучение латинского языка, что я и сделал на этот раз с большим успехом, так как знание других языков весьма облегчило мою задачу.
На основании приобретенного опыта я понял, что в нашем общепринятом методе изучения языков имеется непоследовательность. Нам говорят, что надо начинать с латинского языка, знание которого облегчит изучение происшедших от него современных языков; при этом, однако, мы не начинаем с греческого, чтобы легче овладеть латынью. Конечно, если вы смогли вскарабкаться на вершину лестницы, не пользуясь ступенями, то вы сможете при их помощи легко спуститься вниз; но несомненно, и то, что, если вы начнете подыматься с самой низшей ступени, вы легче достигнете вершины; поэтому я хочу предложить тем, кто заведует образованием нашей молодежи, подумать над следующим: поскольку многие, начиная с латыни, затрачивают на ее изучение несколько лет и останавливаются на этом, не добившись большого успеха, а все, что они усваивают, остается почти бесполезным, так что в конечном счете все время оказывается потерянным, то не лучше ли начинать с изучения французского, затем переходить к итальянскому и т. д. В этом случае, если изучающие потратят столько же времени, а затем вовсе бросят изучение языков и так никогда и не дойдут до латыни, они все же приобретут знание одного или двух живых языков, которые могут пригодиться им в повседневной жизни.
Когда мои обстоятельства улучшились, я совершил поездку в Бостон, где не был целых десять лет, и навестил своих родственников, чего ранее не мог себе позволить. На обратном пути я заехал в Ньюпорт повидаться со своим братом Джемсом, который в то время имел там типографию. Наши прошлые разногласия были забыты, и встреча получилась весьма сердечной и нежной. Здоровье его быстро ухудшалось. Чувствуя скорое приближение смерти, он попросил меня взять к себе, когда он умрет, его сына, которому было в то время всего десять лет, и обучить его типографскому делу. Я исполнил его просьбу и, прежде чем начать приучать мальчика к делу, отдал его на несколько лет в школу. Пока он не подрос, дело продолжала его мать. Я подарил ему новые шрифты, так как старые, служившие его отцу, износились. Таким образом я с избытком вознаградил своего брата за ущерб, причиненный ему моим ранним уходом от него.
В 1736 году я потерял одного из своих сыновей, славного мальчика четырех лет, умершего от оспы. Долгое время я горько упрекал себя и упрекаю до сих пор, что не позволил сделать ему прививку. Я упоминаю об этом ради родителей, которые избегают этого средства. Они говорят, что никогда не простят себе, если ребенок умрет от прививки; но мой пример показывает, что и в противном случае сожалеть приходится не меньше, следовательно, надо выбирать то, что менее опасно.
Наш клуб Хунта оказался столь полезным и давал такое удовлетворение своим членам, что некоторые из них пожелали ввести в него своих друзей. Но этого нельзя было сделать, не выходя за пределы того числа, которое мы считали наиболее необходимым, а именно — двенадцати. С самого начала одним из правил нашего устава было держать организацию в тайне, и это правило довольно хорошо соблюдалось. Целью его было предотвращение просьб о приеме со стороны неподходящих лиц, которым, может быть, иной раз будет трудно отказать. Я был одним из тех, кто выступал против увеличения числа членов Хунты. Но взамен этого я внес в письменной форме предложение, чтобы каждый член нашего клуба попытался организовать подчиненный клуб с такими же правилами, вопросами и т. д., не сообщая его членам о их связи с Хунтой. Преимущества этого предложения состояли в следующем:
через наши организации мы могли бы способствовать совершенствованию гораздо более широкого круга молодых людей; эти организации позволили бы нам лучше ознакомиться с настроениями населения во всех случаях, так как член Хунты мог бы ставить любые нужные нам вопросы и должен был сообщать Хунте обо всем, что происходит в его клубе; они служили бы нашим частным интересам в делах благодаря более широкой рекомендации и увеличили бы наше влияние в общественных делах и наши возможности делать добро, распространяя в нескольких клубах мнения и чувства Хунты.
Проект был одобрен, и каждый член попытался организовать свой клуб; но не все в этом преуспели. Было основано всего пять или шесть клубов. Они носили различные названия: «Лоза», «Союз», «Отряд» и др. Они были полезны и сами по себе, а нам они доставляли большое удовольствие, снабжали нас информацией и многому нас научили. Кроме того, они в немалой степени способствовали осуществлению нашей задачи — оказывать влияние в отдельных случаях на общественное мнение. Об этом я еще расскажу в дальнейшем, в соответствующих частях своего повествования.
Мое первое продвижение по службе состояло в избрании меня в 1736 году секретарем Генерального собрания. В тот год я был избран единогласно; но в следующем году, когда я снова выставил свою кандидатуру (секретарь, как и члены собрания, избирался на один год), один из новых членов произнес против меня длинную речь в пользу другого кандидата. Тем не менее я был избран. Это было для меня тем более приятно, что, кроме платы за непосредственное исполнение обязанностей секретаря, новое место доставляло мне большие возможности привлечь к себе внимание членов, которые обеспечивали меня заработком, давая печатать избирательные бюллетени, законы и бумажные деньги, а также другую случайную работу для публики, что в целом приносило немалый доход.
