Читаем без скачивания Мастер Альба - Шервуд Том

Португалец за ним не полез.

Он вернулся к поляне и сказал затаившейся Абигаль:

– Иди и игр,ай. Обещ,аю – он тебя больше не тронет.

Абигаль, конечно же, всё рассказала друзьям и, когда из леса прибрёл стонущий, плачущий в голос сын мельника, его тут же встретили дождавшиеся-таки своего часа насмешки. Избитый толстяк, выкрикивая проклятия и угрозы, добрался до дома и, воя, ввалился к отцу. Но тот повёл себя достаточно странно. Он взял сына за шиворот, оттащил к бочке и окатил холодной водой.

– Тебя вздул сынок Ганса? Так что же? – спросил он, когда толстяк замолчал. – Он побил тебя один раз, а ведь ты много раз заставлял эту Абигаль плакать. Это все знают. Так чего же ты хочешь? Чтобы я заступился? И чтобы монахи, узнав, какой молодец этот Гансов сын, взяли бы его к себе в сторожа? Нет, сынок. Лучше я возьму его к себе сторожем, вот только пусть подрастёт. Э-эх, как славно отделал!

А вот ночью, кряхтя на постели, мельник сказал непроницаемой ночной темноте:

– Дурачок всем раззвонил, что его отколотил Португалец. Вот если б сказал, что это Абигаль, заманив его в лес, обернулась вдруг ведьмой – она завтра же пошла б на костёр к иезуитам.

И толстяк в деревню уже не ходил. Сидел целыми днями на мельнице, ел, спал, от скуки мучил котят. Иногда он, задумавшись, вздрагивал: припоминалось ему, как безжалостный враг на протяжении драки вёл себя необъяснимо и страшно: всё время молчал.

ЯБЛОКО С ЯРМАРКИ

Через год, по осенней поре Ганса снова отправили с рыбным обозом на ярмарку, и Португалец отправился с ним. Работник он был смышлёный, старательный. Очень хорош был помощник, даром что молод.

Довели обоз, разгрузили поклажу. Заняли место в торговых рядах. Монахи сноровисто взялись торговать (к делам денежным Ганса не допускали), и работникам только и оставалось, что подносить корзины, да под телегой валяться. Но только вот валяться Португалец не стал.

– Отпустите, отец, – сказал он на уже вполне правильном алеманском языке, – поискать какой-либо работы. Хочу Абигаль подарок привезти.

И был отпущен, конечно, и добрёл до фруктовых рядов. Подошли как раз яблочные обозы, и Португалец, высмотрев старшину, осведомился – не нужна ли им помощь – корзины подтаскивать. Старшина смерил его насмешливым взглядом и предложил на пробу отнести одну, от телеги к прилавку, выбрав нарочно из самых тяжёлых. Но насмешка в глазах его продержалась недолго. Правильно приняв груз на лопатки, Португалец почти бегом отнёс корзину, присел, опустил и так же спешно вернулся.

– Силён, – сказал с удивлением старшина. – Ладно, день поработай. Вот только о цене сговоримся. Ты сколько хочешь?

– Мне денег не надо, – заявил странный мальчишка. – А позвольте мне взять одно яблоко. Но только которое сам выберу.

Вновь в глазах старшины закачалась насмешка, и он, вскинув руку, торжественно – для всех напоказ – дал обещание. И только дряхлый старик, сидящий на одной из телег (по всему видно – главный садовник), покачал головой недоверчиво-восхищённо. Он, наверное, единственный знал, что за этой мальчишеской причудой стоит такое понимание жизни, которому научиться нельзя. С ним можно только родиться.

Португалец честно отбыл полный торговый день, даже для взрослого очень нелёгкий. И то событие, о котором догадывался старик, произошло, когда уже сворачивали прилавки. Яблочный дождь, пересыпаемый в корзины с лотков, сверкнул необыкновенной лаковой каплей. Португалец метнулся и выхватил из общей кучи одно незамеченное ранее яблоко. Конечно же, и он не понимал, что происходит. У него не было цели нарочно выбрать плод редкостный, необычный. Он просто хотел привезти сестрёнке подарок.

Яблоко в его руках было действительно необыкновенным. Вдвое крупнее всех остальных, тяжёлое, идеально округлое, густо-красного цвета (лишь на одном боку его плотная выпуклость была помечена солнечно-жёлтым). Этот красный цвет не был похож ни на пурпур, ни на киноварь. Он был неподражаемо красным , – таким, каким может быть только живое . Старик, видящий это, моргал слезливыми глазами растроганно и восхищённо. Он понимал, что раз в несколько лет добрый сад обязательно явит одно такое вот яблоко, которое завяжется на самой плодоносной и переполненной соками ветке, в открытом солнечном месте, где, однако, в час самого сильного пекла его накроет тень от верхних листов. В этот год весна будет ранней, а земля – тёплой. И яблоко будет висеть высоко, так, что садовники и мальчишки его не заметят. А снимать его осенью станет наёмный работник, от вечной усталости не замечающий красоты.

– Эй, эй! – вскричал подбегающий старшина. – Вот так чудо! А ну, дай-ка…

– Нет. – Португалец спрятал находку за спину. – Моя плата. Вы слово дали.

– А? Да… – приостыл старшина. – Ну, дай хоть посмотреть-то! Такое чудо и в десять лет не родится!

Вдруг старик подал свой голос с повозки:

– Иди, внучек, иди. Ты выбрал прекрасную плату. И, прошу тебя, когда яблочко скушаешь, зёрнышки обязательно посади.

И, давая мальчишке секунду, чтобы улизнуть, весело крикнул опешившему старшине:

– А ты считал его условие глупым! Нет? Ты над ним не потешался? А ведь знать должен, что и среди лошадей, например, бывают время от времени такие, за которых дают цену целого табуна! И потом, согласись, мальчишка бесспорно его заработал!

Взволнованный, с колотящимся сердцем, прибежал Португалец к своей воняющей рыбой повозке. Гансу ничего не сказал, а яблоко укутал холстиной и укрыл на дне их залатанной общей котомки. Только на пути назад, когда уже подъезжали к монастырю, он показал отцу волшебный свой заработок, и Ганс, поднеся яблоко к лицу и облившись его вязким и нежным земным ароматом, вдруг по-детски светло улыбнулся и вытер слезу.

Он хотел привезти сестрёнке подарок – не более того. Протянул, с чистым счастьем смотря на её обомлевшее личико.

– Что с ним будем делать? – спросила почему-то шёпотом Абигаль.

– Я знаю! – ответил ей Португалец. – Я покажу тебе кое-что, вот только пусть пойдёт дождик!

А дождь-то как раз не велел себя ждать. (Здесь чудесного мало: дожди осенью – частые гости.) Он пошёл – недолгий, но сильный, и наискосок, через двор, по выкопанной Гансом канавке понёсся маленький ручеёк. Он выбегал из угла двора, пересекал его, захватывая угол под соломенным надкрылечным навесом, и уносился, пронизываясь сквозь щели плетня. Вот под навесом-то, возле дождевого ручья, и устроились мальчишка и Абигаль. Португалец достал два прута с рогульками на концах, воткнул крепко их в землю по обеим сторонам ручейка. Третий прут протолкнул сквозь центр яблока – от веточки к обратной воронке, и положил этот прутик концами в торчащие кверху рогульки.

– Что это будет? – спросила, широко раскрыв глазки, счастливая Абигаль.

– А вот смотри, – сказал Португалец, вынимая из бокового кармана четыре приготовленные острые щепки.

Он вдавил их острия (брызнул обильный пенистый сок) в выпуклые красные яблоковы бока – сверху, снизу и с двух сторон, и положил прут с яблоком на рогульки. Ручей, набежав на нижнюю щепку, толкнул её вверх и вперёд и притянул к себе вторую, и тут же – третью. Яблоко завертелось и замелькало, разбрасывая вокруг капли воды и красные влажные отсветы. Дождь ослаб, – капли его, шлёпаясь в лужи, поднимали с прозрачными круглыми коронками пузыри, – и вот – совсем перестал, но вода по двору всё бежала, и яблоко мелькало, вращаясь, словно живой малиновый шар – с жёлтой искоркой с одного боку. Чистый воздух, – отмытый, прозрачный, – заполнил старый двор, и легла в нём цветная последождиковая радуга, и легла тишина, в уголке которой возились лишь клекоток слабеющего ручейка да мягкий поскрип прута в мокрых рогульках. Португалец сидел на корточках, склонившись над своим временным чудом, и сзади стола, навалившись на него во весь рост, онемевшая Абигаль, выглядывающая из-за его плеча. Перед ними над дождевым ручейком уже лениво вращалось яблоко, и его четыре лопатки на фоне большой общей радуги создавали свою – крохотную, едва различимую, размером с ладошку.