Читаем без скачивания О смелых и умелых (Избранное) - Николай Богданов

На станции Дно встретились нам георгиевские кавалеры с генералом Ивановым, их тоже на колесах туда-сюда. Собрались генералы вокруг царя, что делать?

«Остается одно, — заявил Воейков, — обратиться за помощью к императору Вильгельму! Открыть фронт немцам. Пусть германские войска придут и усмирят взбунтовавшийся народ. В первую очередь в Петрограде!»

Адмирал Нилов воспротивился:

«Неудобно это, господа. Ведь если немцы заберут Россию, они ее нам уже не отдадут. Дудки-с!»

«Император Вильгельм благородный человек. И ваш родственник, настаивал Воейков. — Если вы обратитесь к нему как император к императору. И больше того, как кузен. Он не откажет…»

— Ворон ворону глаз не выклюет! — крякнул Павлов. — Экие подлецы! Ну и что же Миколашка? Расею продал?

— Государь отвечал: «Это можно было сделать раньше, когда все еще мне повиновались как главнокомандующему. А теперь ни Рузский, ни Брусилов не подчинятся», — сказал это царь и заплакал.

Генералы тоже прослезились, Нилов медведем заревел, и прислуга в плач. Конвоиры стали разбегаться. Вышел к ним царь, лицо бледное, шинелька внакидку, провел по лбу рукой и говорит:

«Не волнуйтесь, я подпишу отречение. Поеду в армию, попрощаюсь с солдатами, и пусть без меня делают с Россией что хотят. А я в Ливадию, в Крымское имение. Только бы уцелели мои жена и дети…» — И снова прослезился.

Конвойные тоже.

— Ишь, какие вы там все жалостливые, на царских хлебах вскормленные, — упрекнул Павлов. — Ну и что же?

— А дальше известно. Все в газетах описано. Явились из Думы господа Гучков, Шульгин, Пуришкевич и предъявили отречение. Царь подмахнул бумагу. И за себя, и за наследника. На том династия Романовых и отцарствовалась… Вот как было дело!

Бабушка перекрестилась.

— Триста лет царствовали, и вдруг… О господи, не ищи виноватых.

— Я все интриги, как положено царскому лакею, знал. И скажи я царю с глазу на глаз, что творится вокруг него, все бы не так вышло. Государь бы послал в Питер верных людей. А сам бы в Москву поехал. Да и наобещал бы, как в революцию пятого года. Ну манифест там и еще чего. А сам на Питер напустил бы казаков. И прибрал бы к рукам народ при помощи германцев.

— Так чего же ты, милый мой?! — выскочила Филониха. — Такая тебе козырная карта выпадала!

— Хорошо, что не козырнул. Цари своих спасителей не любят Придворные представили бы дело так, будто его сам бог просветил, а наушника в яму. Так бы мои косточки в каком-нибудь овраге и сгнили в безвестности…

— Ловко же ты сфилонил! — крякнул Павлов. — Значит, из-за тебя царь революцию зевнул и сдал царство?

— А говорят, царь не сразу сдался! — сказал Саша. — Подписав отречение, он решил обмануть народ. Как в 1905 году, когда забрал обратно манифест о свободе. У него был план: пробиться к верным войскам в Москву, отсюда и начать все. Мрозовский для него уже покои в Кремле готовил. Приказал царские ковры чистить.

— Верно! — сказал Филонов. — Государю удалось уехать со своей свитой и частью конвоя под предлогом попрощаться с войсками в Могилев. Оттуда он надеялся прийти с верными казаками в Москву… Да его Мрозовский подвел.

— Не Мрозовский его подвел! А московский народ, рабочие и солдаты, сказал Саша. — Как вышли они по призыву Михаила Константиновича всей массой на улицы Москвы, так и свершили революцию!

— Это кто же такой Михаил Константинович? — удивился Филонов.

— Так для конспирации называли мы его при царизме. Теперь можно сказать: Михаил Константинович — это Московский комитет нашей партии.

Андрейка даже пирог мимо рта пронес, услышав такое.

А Филонов знай свое:

— И наш брат лакей, если бы захотел, тоже мог!

— Хорош гусь! — кивнул Павлов на лакея. — Ловко от хозяина сбежал. Знать, пословицу вспомнил: «Близ царя, близ смерти».

— Меня государь сам отпустил, как и всю поездную прислугу. Памятки нам роздал. Мне вот портсигар с вензелем.

— Спер в суматохе!

— Никак нет! Вещица дареная.

— Видать, ты и без царя не пропадешь?

— Зачем же пропадать? Теперь, при свободе, каждый сам себе царем будет.

— Ну что ж, может, и так! — подтвердил Павлов. — При царе жили не померли, глядишь, и при свободе проживем. Будет что моим рукам ковать, будет что и зубам жевать!

И хозяева и гости снова принялись за пирог — первый пирог, испеченный при свободе…

Часть вторая

ЧУДЕСА СВОБОДЫ

Жизнь у замоскворецких мальчишек шла бойкая: что ни час происшествие, что ни день — событие. Митинги, собрания, демонстрации. Мальчишки гоняли по улицам с утра до ночи. И ни тебе городовых, ни жандармов; дворники и те присмирели — смотрят на их мальчишеские проказы снисходительно. Даже отец Андрейки при всей его суровости от шлепков и подзатыльников воздерживался. «Ладно уж, теперь свобода», — говорил, когда подзатыльник требовался.

Свобода! Это пьянящее слово «свобода» теперь у всех на устах: и у бедных и у богатых.

Прежде миллионщика Михельсона рабочие и не видывали. Через управляющих управлял. А теперь собственной персоной является на митинг с красной ленточкой в петлице и уговаривает получше работать ради свободы.

Лавочники, мясники, булочники, зеленщики, бывало, чуть очередь зашумит против повышения цен, кличут полицию, а теперь только руками разводят: «Свобода, граждане! Нам по любым ценам свободно торговать, а вам свободно покупать или не покупать!»

Да, менялись люди с приходом свободы.

Взять деда Кучку. Он теперь вовсе не дед Кучка, а Иван Васильевич Кучков, депутат Совета от московских пекарей. Оказывается, он еще в девятьсот пятом году против царя на московских баррикадах сражался старый революционер.

Или вот самый тихий из всех слесарей дядя Ваня Козлов — теперь сам начальство: выбран председателем заводского комитета как революционер-подпольщик.

А Гриша Чайник, первый заводила всякого беспорядка, теперь наблюдает порядок: расхаживает по Замоскворечью с красной повязкой на рукаве, с маузером на ремешке, семечки пощелкивает и кругом посматривает. Избран Гриша Чайник в народную милицию.

Бабушка и та перевернулась: берет в лабазе у Васьки Сизова мешок семечек и на людном перекрестке стаканчиками их продает. Хочет при свободе независимо на свой капитал жить. Только капитала у нее не прибавляется все знакомые берут семечки в долг, и бабушка едва концы с концами сводит.

А вот Филонов при свободе преуспел. Стал владельцем буфета при магазине офицерского общества на Воздвиженке. На основе свободных торгов с аукциона взял. Походил при старом режиме в лакеях. Хватит! Теперь у самого три официанта на обслуге.

Не отстала от мужа и Филониха, откупила-таки на свое имя тот самый дом, где Стеша с матерью в подвале ютятся.

Вот что значит свободушка! При царе мужниной рабой была, своего вида не имела, а теперь домовладелица!

И Глаша ее теперь уже не горничная, а компаньонка. Читает вслух романы, когда баронессе фон Таксис не спится. И веселый слесарь Петя Добрынин, встречая Глашу с таксами на прогулке, теперь шутит так: «Барышня, проданные глазки».

А Лукаша-то, Лукаша! Щеголяет в офицерской форме, с красным бантиком на груди и важно заявляет:

«Хватит! Поиздевались над нами царские сатрапы. (Это он проезжается насчет «сапог всмятку» у генерала Мрозовского!) Теперь никаких «ваше благородие»! Я своего полковника по имени-отчеству называю, а он меня на «вы»!»

По протекции полковника Грузинова, который теперь на месте Мрозовского, Лукаша Филонов получил должность вестового при полковнике Рябцеве. А его бывший кумир прапорщик Ушаков, мечтавший о славе, получил полную возможность прославиться. Расцеловав его при всех думцах и похвалив как первого офицера Москвы, вставшего на защиту свободы, полковник Грузинов отправил Ушакова вместе с его ротой на фронт защищать свободу от полчищ кайзера Вильгельма.

Но вот уж кому повезло, так повезло — это Фильке. Теперь его звали по-иностранному — «Филь», он был грумом у барышень Сакс-Воротынских. При встрече его не узнаешь — красный камзол, зеленые штаны, желтый жилет, в руках хлыстик, на ногах сапоги со шнуровкой.

При царе знаменитые богачки вольничать стеснялись, а при свободе решили по своему капризу вместо черного арапчика завести огненно-рыжего. «Под цвет революции», — как они говорили.

Куда бы барышни Сакс-Воротынские ни отправились, Филь должен был поспевать пешком. И при первом зове являться, весело скаля белые зубы на красном от веснушек лице. Филька был при барышнях как украшение.

Андрейке сменить свой заплатанный пиджачишко и дырявые ботинки на что-нибудь понаряднее не удалось. Но и ему без царя жить стало куда вольготней: на заводе мастера и десятники мальчишек больше зря не гоняли, не шпыняли — заводской комитет запретил. Всех ребят прикрепили на обучение к слесарям, токарям, кузнецам. Андрейку взял к себе в ученики сам Уралов Андрей Уварович. Оказалось, и он, и все его молодые друзья — Саша Киреев, Бакланов, Цуканов, Ригосик и брат Андрейки Саша — состояли в организации заводских большевиков. Оказалось, знаменитая красная комната в столовке коммерческого института была штабом революционеров-подпольщиков. Теперь все революционеры собирались открыто. А Люся больше не скрывала, кто она такая, а прямо говорила: «Я агитатор, пропагандист». Ее всюду приглашали. «Расскажите нам про то, расскажите про это», — просили. Люся знала, где и как рабочие живут, борются, как женщин и детей в капиталистических странах угнетают, что такое Интернационал первый и второй. Какие есть в России партии и чего каждая из них хочет.