— Зря бушуете, — Марина снизила тон. Накинула халат, туго затянула на поясе шнур с шелковыми кистями. — Есть ситуации, над которыми я не властна. — Она закурила, стряхивая пепел в лужицу с несчастными цветами. — Есть нечто внутри, чему противиться бесполезно! Я не могу не писать стихов! Я не могу любить платья в розовых оборках… И этих ваших цветочков в пошлых вазочках! Я не хочу прозябать с голодным сердцем, занятым лишь материнскими заботами! Хочу, хочу — любить!!! Жадно, страстно, как бифштекс с кровью! Любить всей собой, каждой клеточкой, каждым толчком крови…
Сергей постарался не подать вида, не показать, как боль скрутила внутренности. Нагнулся над осколками, стал собирать их в газету, кусая губы, чтобы не заплакать. А она, швырнув ему щетку, ушла в свой кабинет — писать. Те самые стихи, что прозвучали с первым же взглядом на Софью.
Да, у него не стальной характер. Но были вещи, которые Сергей не мог бы совершить даже под страшными угрозами: солгать, предать, сделать больно Марине, близкому человеку. Да и далекому, чужому — любому. Признаться — он ни разу не раздавил жука или таракана. И он любил цветы! А Марина — презирала. Предпочитала лишь прочное и солидное: деревья, плющ. А не эти, вечно умирающие, немощные украшения гостиных. И он — «синеглазый рыцарь» — украшение жизни поэта Марины Цветаевой… Немощное украшение. Устал… Сейчас надо было собрать силы. Надо было терпеть. И, возможно, совершить нечто решительное! — Он посмотрел на букетик нежно благоухающих гиацинтов, который хотел было поставить в другую вазу, но в сердцах бросил его в совок. Надо быть крепким и сильным, как дерево.
А ситуация изменилась решительно. Буря, шквал, землятресение… Марина полюбила. Полюбила страстно, впервые в жизни — всем своим существом, без оглядки, без разделения души и тела. И тело, ранее мешавшее, заговорило своим языком. Оно истосковалось, оно хотело того самого, запретного для Марины ранее, без чего она теперь боится умереть «уйти — и не испытать!» Но почему такая вспышка страсти к женщине?
Причин много. По крайней мере — основных три. Первая: в психофизическом складе Марины изначально присутствовало мужское начало. Ее фигура, внешность, повадки, склад ума, эмоциональные проявления явно не характерны для женского типа.
Не типично и повышенное внимание к особам своего же пола. Девушки и девочки всегда привлекали Марину: в ее ранних стихах девочки всегда любимые… Если у Аси друг, то у Марины непременно — подруга. Была и повесть о подруге Вале Генерозовой, написанная в четвертом классе гимназии… А пронесенные через всю жизнь влюбленности к Марии Башкирцевой, Беттине фон Арним, Саре Бернар, Соне Холлидей…
Марину с детства тянуло к девочкам. Ни к каким греховным играм эти симпатии не приводили, но они будоражили эмоции, обостряли ощущения. Спартанское воспитание Марии Александровны, подавлявшее в дочках женственное начало, способствовало развитию мальчишеских черт характера — пожалуй, тоже довольно веская причина. Она многое объясняет в привязанности юной Марины к Сергею.
Обделенная материнской любовью, совсем еще девочка, Марина сама испытала потребность проявить себя матерью в отношениях с Сережей Эфроном, так же, как и она, потерявшим мать при трагических обстоятельствах.
В притягательности облика Сергея для Марины не последнюю роль сыграли его юношеский, почти девический облик, почти женственная нежность и мягкость характера. Тогда Марина, считавшая физиологию в любовных отношениях непреодолимой стеной, не выбрала бы мужественного, спортивного мужчину. Именно Сережа — книжный юноша, инфантильный мечтатель, не умеющий драться, ухаживать за девицами, пренебрегающий спортом, далекий от эротических забав, не нес угрозы «плотской связи», которой так боялась в отношениях с мужчинами Марина. Он, умеющий лишь одно — распахнуть душу и подарить ее избраннице в вечное пользование — пришелся Марине впору.
И вот — конец игре. Надоело — пресно, скучно. И вдруг — эта бледная молодая женщина в черном мужском пиджаке, с белым пластроном и обезьянкой на тонком ремешке. О, Марина ощутила всем существом: их взгляды не просто пересеклись — они врезались друг в друга, высекая искры. От макушки до кончиков пальцев пронзило током, словно от соприкоснувшихся проводов. С первого же взгляда энергетики Парнок и Цветаевой образовали взрывное алхимическое соединение, начавшее цепную реакцию отнюдь не шуточной мощи.
С этого мгновения Марина знала, что никто, кроме Сони Парнок, для нее в мире не существует. Ничего, кроме ее лица, рук, ее голоса. И первое стихотворение цикла «Подруга» — гимн любви, в котором почти каждая фраза заканчивается восклицательным знаком. Марина нашла то, о чем мечтала.
Сердце сразу сказало: «Милая!»Все тебе — наугад — простила я,Ничего не знав, — даже имени! —О, люби меня, о, люби меня!
Марина и Соня обе странницы, «обе беспутные», т. е. идущие своими путями, по выражению самой Марины. Одна поэтесса, другая литературный критик и тоже поэтесса. Одной только-только исполнилось 22, второй — уже 29. Грандиозная любовь, не знающая препятствий, раздумий и колебаний, вспыхнула мгновенно.
Потом была перекличка стихами, циклы стихов, посвящения, признания, отчаянные всхлипы — все оттенки самого высшего накала интимных чувств отражены в поэтических сочинениях влюбленных. А в реальности — полтора года сплошных любовных мук, восторгов, безумия, счастливого Забытья, суда совести, упоение отчаяния.
Уже строчки из первого стихотворения цикла «Подруга» полны трепетного счастья на грани страха:
За эту дрожь, за то — что, — неужели,Мне снится сон? —За эту ироническую прелесть,Что Вы — не он.
Три месяца две влюбленные до безумия женщины проводят время в ласках и разговорах. Раскрыть свою душу до конца — разве такое возможно с мужчиной? Их любовь так чутка, что за обидами следуют бурные примирения, за расставаниями — горячие встречи. Взаимопонимание их тел так полно, что Марина впервые переживает эротические наслаждения, не ведомые ранее. Сценарий лесбийской любви — более нервной, чем любви с мужчиной, устраивает обеих — они безудержно предаются ласкам, безудержно говорят, безудержно пишут. Эта любовь породила, как считают специалисты, лучшие стихи Цветаевой и сделала из Софьи Парнок недюжинного поэта.
Умопомрачение впервые открытого для нее эротического наслаждения и осознание греховности этого наслаждения дают поэзии Марины накал борьбы, вызывают образы охоты, поединка, боя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
