– Перси постарался на славу, однако вам, миледи, непременно следует побывать в Йорке, чтобы поглядеть на фейерверки, какие устраивают при дворе моего господина герцога Глостера. Вот где подлинное великолепие! Такая очаровательная дама, как вы, и столь прославленный воин, как барон Майсгрейв, будут, несомненно, радушно приняты Его Высочеством.
Анна улыбалась в мех воротника. Уж куда-куда, но к Ричарду Глостеру она до конца своих дней ни ногой! Она оглянулась, отыскивая взглядом мужа. Отблески порохового пламени в небе хорошо освещали собравшихся, но рослой фигуры мужа среди них нигде не было видно. Испытывая острое и тоскливое беспокойство, Анна почти не слушала любезные речи посланца герцога, ее не развлекли и огненные каскады фейерверка, отражавшиеся в водах реки Олн.
Невольно она стала искать среди гостей хозяйку замка, на которой в тот день был непомерно огромный, раздвоенный посередине эннан. Однако Мод Перси также не было. Сам лорд Перси, крепкий, коренастый и уже изрядно подвыпивший, стоя в кругу приезжих, что-то возбужденно говорил и громко смеялся, но его супруга отсутствовала.
Испросив прощения, Анна высвободила свою руку из рук Фрэнсиса Ловелла и, покинув гостей, спустилась со стены в пиршественный зал. Здесь слуги готовили новую перемену блюд, музыканты на хорах вразнобой настраивали свои инструменты, однако все они, как показалось Анне, заметили ее и стали о чем-то перешептываться, поглядывая в ее сторону.
У Анны мучительно билось сердце, пока она шла из покоя в покой. Ей казалось, что даже застывшие изваяниями гвардейцы косятся на нее. Она едва ли не бежала, распахивая одну за другой тяжелые резные створки многочисленных дверей, и внезапно оказалась в длинной галерее со стрельчатыми арочными сводами.
Призрачный свет фейерверка проникал сюда сквозь ряд больших окон, и в этом смутном сиянии она увидела, как ее муж прижимает к себе юную графиню. Дверь отворилась бесшумно, и они не могли видеть застывшую в дверях Анну. Ее дыхание пресеклось. Она видела, как леди Мод оторвала головку от груди барона, ее головной убор откинулся, и теперь графиня стояла, словно подставляя лицо для поцелуя. Филип что-то произнес. Анна не разобрала слов, но больше не в силах была выдержать и, словно обезумев, бросилась назад. Створки дверей сомкнулись глухим громом..
Через какое-то время Филип нашел ее безмолвно сидящей над спящим сыном. Ее слезы уже высохли, и она даже.заставила себя улыбнуться мужу, когда он вошел.
– Думаю, нам следует поговорить, – сказал он, глядя сверху вниз на жену.
– О чем?
– Наверху пир в разгаре. Разве ты не хочешь принять участие? Мне показалось, что все это тебе нравится. Анна проглотила ком в горле.
– Я хочу домой, Филип. Давай уедем отсюда.
– Хорошо. Утром я прикажу собираться в дорогу.
– Нет-нет! Давай уедем прямо сейчас. Я умоляю тебя, Фил!..
Он внимательно смотрел на нее. Затем сказал:
– Такой отъезд вызовет множество толков. К тому же граф будет весьма недоволен.
– Пусть! Пусть!
Она едва владела собой, хотя и старалась не повышать голос, чтобы не разбудить сына.
Филип хорошо знал эти вспышки ослепительного гнева.
– Хорошо же. Я сообщу графу и велю людям приготовиться.
Всю обратную дорогу Анна неслась вскачь. Она сторонилась Филипа, хотя и старалась не подавать вида, в каком состоянии пребывает. Она уже знала, как отомстит. Генри Стаффорд, молодой герцог, сиятельный лорд, красавец, на которого она невольно заглядывалась. Она заставит Филипа испытать ту же боль, какую он причинил ей…
И вот теперь, когда они оказались дома, она вдруг почувствовала, что готова простить, что вовсе не так уж и зла на мужа. Необходимо лишь первой сделать шаг к примирению. О, почему, почему она не выслушала его, когда он попытался заговорить? Тогда все было бы хорошо.
Разве это так больно – пережить объяснение, вспышку, резкие слова, наконец, но потом вновь обрести покой у него на груди? Ибо, несмотря на то, что случилось в Олнвике, что-то внутри твердило ей, что Мод Перси никогда не занять и малой частицы того места в сердце Филипа, которое принадлежит ей.
Решив завтра с утра обо всем поговорить с мужем и успокоенная этой мыслью, Анна уснула.
Однако утром ее ждали обычные дела, им было несть числа, и потому пришлось отложить разговор. О Генри Стаффорде она не думала вовсе. Главное – Филип, а уж с герцогом все уладится само собой…
Анна хлопотала в овчарне. Ей сказали, что черноголовая овца Пегги кормит лишь одного из ягнят, второго же отказывается признавать и гонит прочь. Это случалось уже не впервые. Анна сердито накричала на овцу, но та, устроившись среди сухого душистого клевера, и ухом не повела.
Анна подтащила к себе крохотного, отощавшего, жалобно блеющего ягненка и принялась кормить его с рожка молоком. В этом году было немало ягнят, которых бросили овцы. Их держали в особом загоне. Анна следила за их кормежкой и часто сама бралась помочь. Овцы были ее идеей, и она хотела входить во все, что связано с ними.
Накормив одного, она извлекла из-за загородки следующего ягненка. И вдруг услышала:
– Могу ли я помочь, баронесса?
Генри Стаффорд, облокотясь о доски, с улыбкой глядел на нее.
Он был в простой кожаной одежде, на щеке горели рубцы, но бирюзовые глаза под темными прядями волос светились бесшабашным блеском.
Анна, немного опешив, исподлобья взглянула на него.
– Помилуй Бог, ваша светлость! Что вы говорите? Это дело не для сиятельных лордов, в чьих жилах течет королевская кровь!
Но он уже ступил за перегородку. Испуганные овцы метнулись в разные стороны.
– Разумеется, мой титул во многом меня ограничивает. Но ведь и вы, леди Майсгрейв, баронесса Нейуорта, беретесь за дела, которыми могли бы пренебречь.
Анна смотрела с вызовом.
– Вы меня осуждаете?
– Наоборот, миледи, я восхищаюсь вами. И вы это знаете, прекрасно знаете.
Он смотрел на нее так откровенно, что Анна почувствовала, как багровеют ее щеки. Она злилась на себя за смущение от ласкового мужского взгляда и понимала, что дворовые люди с любопытством наблюдают за этой сценой. Но Генри внезапно заговорил о разведении овец в Уэльсе, выказав при этом такую осведомленность в вопросах, торговли шерстью, что Анна невольно выразила удивление. Герцог же лишь посмеивался.
– Даже король Эдуард сейчас торгует шерстью и разбирается в ее сортах и цене не хуже первого из купцов Сити.
Он рассказал, как ребенком в точности, как и Дэвид Майсгрейв, любил возиться с ягнятами. Его нянька, валлийка Мэгг, бранясь без конца, мыла и переодевала его по три раза на дню – и все из-за этих забавных кудрявых созданий.
