Внезапно по глазам ударил резкий свет; туман спрессовался, сгустился, стал волнами. Белые барашки пены бежали к скалам, лучи белого чужого солнца горели бликами на воде, и вновь Ольшес видел и не узнавал, и это отчаянно мучило его. Хотелось закрыть глаза, уйти — но пути к отступлению не было. И Ольшес понял, что настал один из тех моментов, когда у человека нет возможности выбора… и смог подумать, что в любой ситуации нам только кажется, что мы выбираем, как поступить, а на деле выбора вовсе не существует, он уже предрешен всеми нашими предыдущими жизнями, и все, любая мелочь, даже давнишняя тайная мысль, случайно мелькнувшая, неосознанная, забытая — все отбрасывает тень в будущее… и когда будущее становится настоящим, нас удивляет собственный поступок, нас удивляет его результат…
Теперь он видел скалы и прилепившиеся к ним каменные кубы — это были чьи-то дома… И к этим кубам сверху, по едва заметному выступу, подбирались фигурки, одетые в скафандры… но это не были земляне, и это не были жители Ауяны, у Ольшеса не было в том сомнений.:. Инспектор словно плыл в воздухе, приближаясь к домам, но внезапно огненно-белая вспышка прорезала день, затмив полуденные лучи, и каменный куб распался, и под обломками каменных плит взметнулись и упали гибкие щупальца… и невыносимая боль души отбросила Ольшеса в сторону, вниз, и он явственно увидел в руках одной из фигурок, одетых в скафандры, оружие… и все встало на свои места. Все стало понятным и однозначным. Те, кто приходит с неба, — враги, убийцы…
И Ольшес понял вопрос и взорвался внутренним криком:
— Нет!..
Не было рассуждений, способных убедить, доказать. Только боль — и уверенность: должны понять. Не враги, нет! Ольшес все свои душевные силы бросил вовне, к тем, в каменных кубах:
— Нет!..
Мы пришли не для войны!.. И снова наплыл зеленый туман, мягко погрузив в себя воспаленный мозг.
Ольшес открыл глаза. Светало, и зеленоватые блики на море и в воздухе исчезли, поглощенные утренней зарей. Даниил Петрович долго лежал на спине, бездумно глядя на плывущие в небе облака — легкие, изящные, полупрозрачные… и. даже не пытался осмыслить происшедшее. Он просто наслаждался привычной реальностью. Наконец инспектор попытался встать — но обнаружил, что это не такое-то простое дело. Все его тело словно налилось свинцом, ноги не сгибались, слабость сделала руки чужими и незнакомыми. Ольшес повторил попытку, сконцентрировав внимание на действиях каждой мышцы. Он чувствовал рассогласованность мускулатуры и сосредоточился на том, чтобы избавиться от странного ощущения, что у него исчезли суставы, но при этом отросло по крайней мере шесть лишних конечностей. Постепенно ему удалось вернуть нормальную координацию. Он встал на оставшиеся у него две ноги и направился к автомобилю.
Елисеев шел по аллее, перебирая в памяти подробности последнего разговора с Ольшесом. Морские чудища… связь их с уровнем технического развития и богатством Тофета… нелепость какая-то. И все же — не напрасно ведь Хеддену не разрешают встречаться с кочевниками. Безусловно, что-то за этим кроется. Консул решил свернуть на лужайку, посидеть в тишине, обдумать все по пунктам, не торопясь. Лужайка скрывалась слева от аллеи, за густой стеной цветущего кустарника. Елисеев раздвинул ветви — и замер.
На скамье, расслабленно привалясь к высокой резной спинке, сидел Ольшес. Он развлекался.
Над цветами, устилавшими лужайку сплошным ковром, кружились с гудением то ли лохматые мухи, то ли шмели. Время от времени они опускались на цветки и, вытягивая хоботки, пили нектар. А Ольшес бросал в мух мелкие камешки, сшибая мохнатых насекомых. Мухи валились в траву, обиженно взревывая, потом выползали на травинки, чистили крылышки и снова взлетали, чтобы как ни в чем не бывало заняться своими делами. Елисеев стоял за кустом, наблюдая, — ему было очень интересно, промахнется ли Даниил Петрович хоть раз. Но долго заниматься наблюдением консулу не пришлось, потому что второй помощник вскоре окликнул его:
— Не надоело вам там стоять, Адриан Станиславович?
— Ну, знаете! — Елисеев вышел из укрытия. — Я был уверен, что вы просто не могли меня заметить.
— Мог, еще как, — насмешливо произнес Ольшес. — Вас было слышно, еще когда вы в сад спускались.
— Н-да…
Елисеев уселся рядом с Ольшесом, и Даниил Петрович, вроде бы даже не шевельнувшись, изменил позу. От расслабленности не осталось и следа… и Елисеев, покосившись на второго помощника, хмыкнул под нос.
— Даниил Петрович, — заговорил консул, — я все думал о том, что мне сообщили. Видите ли, мне кажется…
— Извините, — перебил его Ольшес, — лучше сначала я вам кое-что расскажу. Очень интересное. Сегодня ночью я снова ездил к Желтому заливу…
— …И все-таки я не понимаю, — нервно говорил Росинский, постукивая пальцами по подлокотникам кресла. — Какая может быть связь между этими… дарейтами — так вы их назвали? — и технологическим уровнем Тофета, а тем более с деньгами и с тем, что Ласкьяри определяет как право на власть. Не понимаю!
— Боюсь, не вы один пребываете в состоянии столь трогательного недоумения, уважаемый Валентин Лукьянович,— язвительно сказал Хедден. — Боюсь, что все мы несколько огорошены… или ошарашены… или, в конце концов, просто растеряны и чувствуем себя дураками. Но меня лично утешает то обстоятельство, что Даниил Петрович сумел в такой необычной обстановке объяснить неведомым существам нашу основную позицию. Если, конечно, он верно воспринял вопрос.
— Уверяю вас, ошибиться было невозможно, — сказал Ольшес.
— А мне вот что интересно, — сказал Кор-сильяс. — Когда были здесь эти… сволочи в скафандрах?
— К сожалению, под картинкой не было даты.
— Жаль, — очень серьезно произнес Корсильяс.
— Мне тоже, — согласился с ним Ольшес.
? Не это главное, — сказал консул. — Во всяком случае, в данный момент. Мне кажется, сейчас важно то, что разъяснились наконец некоторые странности отношения к нам. Понятно, почему нас не выпускали в город так долго. Ясно, почему Хеддену не разрешали выезд в степи, встречу с кочевниками, которые, как утверждает Даниил Петрович, на самом деле никакие не кочевники или, по крайней мере, не дикари. Но неясно, почему , все-таки нам позволили ходить по улицам в любое время. Тут что-то не так.
? — А вам не кажется, Адриан Станиславович, что как раз этот последний пункт как раз наиболее все— го убеждает в совершившемся факте переворота? Если не ошибаюсь, такая мысль уже приходила в голову кому-то из нас, — сказал Ольшес. — Да… Но я не понимаю, почему внешне все выглядит так, словно никакого переворота не было? Правитель остается на своем месте, все идет по-прежнему…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
