Читаем без скачивания Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

– Вон там стоит камера, – сказала она. – Эта машина зарабатывает тебе на хлеб с маслом. Ты хорош. Но не стой спиной к объективу, иначе я украду у тебя эту сцену. Хотя я, скорее всего, и так ее украду. И еще один совет: не играй. Голос у тебя хороший. Голова крупная, фактурная, плечи широкие. Выглядишь ты сильным. Будь как Спенсер Трейси, как Богарт. Не играй. Просто будь. Просто произноси текст. Ты и есть он – ты Ричард Львиное Сердце!

И я подумал: «Точно! Я и есть Ричард!» И я не ударил в грязь лицом.

Слова Хепберн напомнили мне историю о том, как Спенсер Трейси пришел посмотреть на Лоренса Оливье в «Тите Андронике»[57]. Оливье наложил на себя целую тонну грима, и Трейси сказал ему: «Кем, ты думаешь, тебя считает зал? Зрители и так прекрасно знают, что это ты». Нам не надо прятаться за масками. Можно просто выйти, произнести текст – и быть уверенным, что одного нашего присутствия уже достаточно для успеха.

Как я и предполагал, сниматься в кино по сравнению с работой в театре оказалось проще простого. Театр начал меня утомлять. Вечер за вечером одно и то же, почти без выходных. Я поймал себя на мысли, что актерство стало для меня не смыслом жизни, а скорее побочным продуктом. Мне хотелось, чтобы в моей жизни было что-то еще.

– И чего ты не уволишься из этой проклятой дыры? – говорила Хепберн о театре. – Надо быть жестким. Надо быть хищником.

Она вообще ничего не боялась. В разгар маккартистских слушаний[58] она расхаживала по студии MGM в красном – назло антикоммунистической истерии.

Заставлять себя каждый вечер тащиться в театр действительно становилось все сложнее. Мне сыпались новые предложения, и я подписал контракт с первыми агентами. (Я выбирал тех, кто курил прямо в кабинете и у кого на столах царил бардак, – с ними было куда комфортнее, чем с прилизанными карьеристами.) Агенты подбирали для меня предложения на кинороли, и я горел желанием их все принять. Но сначала нужно было отработать театральный контракт.

Однажды утром в 1967 году мне позвонил заведующий сценой Old Vic и сказал: «Сегодня вечером ты заменяешь Оливье».

Сэр Лоренс Оливье загремел в больницу с аппендицитом. А я выступал его дублером в «Пляске смерти» Августа Стриндберга[59]. Моим персонажем был Эдгар – военный, женатый на бывшей актрисе.

Я явился в театр на репетицию. Пьесу я знал назубок и, едва выйдя на сцену, с ходу начал сыпать репликами.

– Не гони, – сказал режиссер. – Ты знаешь роль. Всё отлично.

Через несколько часов я стоял на сцене в костюме и ждал, когда поднимется занавес.

Приготовились. Гасите свет, пожалуйста.

Я слышал, как зал затихает. Где-то там сидели мои родители. Занавес пополз вверх. В глубине зала светились огни, указывающие, где выход. Я мысленно велел себе: «Дыши!» У меня не было бога, к которому я мог бы обратиться, но я все равно молился: «Если ты есть, помоги мне, пожалуйста!»

И слова полились из меня сами собой, хотя какая-то часть моего мозга отстранилась и просто наблюдала за происходящим со стороны. Одна моя половина произносила текст роли. Другая твердила: «Это какой-то бред. Скажи зрителям, чтобы шли по домам».

На одной из реплик согласно ремарке мне нужно было пересечь сцену и налить себе виски. Я работал на автопилоте. Какая-то неведомая сила подхватила меня и провела через весь спектакль. Хотите – называйте это Богом. А может, часть нашего подсознания и есть основа бытия.

В тот вечер зал аплодировал мне стоя.

На следующий день я узнал, что Оливье приезжал на спектакль. Прямо в больничном халате, он стоял где-то в задних рядах в сопровождении своего лечащего врача и смотрел, как я играю. Позже он позвонил мне и сказал:

– Я видел первые 10 минут. Молодец. Как самочувствие?

– Я сменил три рубашки – все время в пот бросало.

– Ну, это называется нервное напряжение, – сказал он.

– И когда это пройдет? – спросил я.

– Лет эдак через 25, – ответил он.

Оливье потом говорил, что я «утащил роль Эдгара, как кот – мышь в зубах».

Как-то вечером мы с Оливье отправились выпить, и я наслушался его старых театральных баек. Меня всегда поражала его церемонность. На репетиции Оливье являлся в деловом костюме – ни дать ни взять директор банка. Впрочем, он ведь и правда руководил Национальным театром – помимо того, что был одним из величайших актеров всех времен.

Я смотрел на него с благоговением и ловил каждое слово, когда он рассказывал о своей карьере. Никогда не забуду, как за стаканчиком он поведал историю создания своего легендарного Ричарда III.

В 38 лет Оливье не просто сыграл эту сложнейшую роль – он придумал концепцию всей постановки.

– Я хочу, чтобы сцена выглядела основательной, – сказал он художнику-постановщику, хотя из-за войны со стройматериалами было туго. – И чтобы в глубине сцены стояли большие двери с массивным замком и железным ключом. Плевать, сколько это будет стоить. Просто постройте.

Труппа приступила к репетициям, и Оливье расхаживал по сцене с горбом на спине. «Я вроде и пытался играть, но никак не мог нащупать роль, – рассказывал он мне. – Актеры отворачивались от меня – думали, что я не потяну. И я начал подозревать, что они правы. Мне никак не удавалось найти ту чертову деталь, которая все оживила бы. Я произносил: "Итак, преобразило солнце Йорка / В благое лето зиму наших смут"[60] – а сам думал: что я, черт возьми, делаю?»

Наступил вечер премьеры. Оливье сидел в гримерке. За кулисы заглянул его друг Джон Миллз[61]: «Удачи сегодня. Мы будем в зале». Оливье ответил: «Не стоит беспокоиться».

Он надел парик – и ему показалось, что из зеркала на него уставилась школьница. Правда, почему-то у нее был горб на спине и скрюченная рука с бутафорской кистью… Бред какой-то. Из-за двери донеслось: «Первый акт, все по местам!»

– О боже, – бросил Оливье своему отражению. – Это будет полный провал.

Он был абсолютно уверен, что его ждет катастрофа, что это конец карьеры. Он станет посмешищем для всего Лондона. Город вознес его на пьедестал – и город же втопчет его в грязь, когда он столь низко падет в глазах зрителей. Эти мысли крутились у него в голове, пока он шел к своему месту на сцене. Заведующая сценой Диана Боддингтон, которая в тот вечер работала суфлером, шепнула ему: «Удачи, Ларри. Все пройдет великолепно».

«Нет», – ответил он.

Обожаю этот момент. Никаких долгих пререканий, никакого показного смирения. Просто отчаяние и капитуляция: «Нет».

А потом он вышел на сцену. Зал стих, и он подумал: «Господи, я