все, что я говорю, и, возможно, потом запишет это.
- Вы когда-нибудь встречали Эрин Уолстром? — спрашивает Хоукс.
- Один или два раза. Как я уже сказал, это островная индустрия. Я уверен, что мы посещали одни и те же вечеринки и мероприятия.
- Вы когда-нибудь видели Эрин с Аластором Шоу?
- Да. Я видел, как они разговаривали ночью в Оазисе.
- Шоу сказал, что они с Эрин занимались сексом на лестнице.
Я пожимаю плечами. — Меня при этом не было.
- Вы видели, как они вместе покинули галерею?
- Нет.
— Вы вообще видели, как Шоу уходил?
- Нет.
— Когда вы видели его в последний раз?
- Не имею представления. В этих вещах больше вина, чем искусства.
— Вы видели там Мару?
Я колеблюсь долю секунды, отвлекаясь на яркий образ того момента, когда я впервые увидел ее. Я вижу, как вино брызжет на ее платье, впитывается в хлопок, темный, как кровь.
- Да? – подсказывает мне Хоукс, наклоняясь вперед, его голубые глаза проницательны за очками.
- Да, я видел ее. Лишь на мгновение, рано ночью.
— Но вы не видели, как она ушла.
- Нет.
Хоукс позволяет тишине повиснуть между нами. Это старая техника, призванная побудить меня дополнить свое заявление. Чтобы заставить меня болтать.
Я держу рот на замке. Улыбаюсь Хоуксу. Жду с таким же терпением.
Хоукс меняет тактику.
- Как давно вы знаете Аластора Шоу?
- Мы вместе ходили в художественную школу.
- Действительно.
Он этого не знал. Неряшливый, ужасный офицер.
Я могу сказать, что он раздражен этим упущением — краска поднимается от воротника его рубашки.
- Сирена назвала вас соперниками, — говорит Хоукс.
- Сирена любит раздувать драму.
- Вы не соперники?
- Я не верю в соперничество — я соревнуюсь только с самим собой.
— Вы бы назвали себя друзьями?
- Не особенно.
- Просто еще один знакомый.
- Это верно.
Хоуксу надоели эти вежливые ответы. Он всасывает немного воздуха сквозь зубы.
- Я удивлен, что вы согласились встретиться со мной без присутствия вашего адвоката. Вы были непреклонны в том, чтобы любое общение с Марой происходило через вашего адвоката.
- Я все еще здесь. После нападения полиция отнеслась к ней неуважительно.
- Это был не мой отдел.
- Мне плевать, кто это был. Больше этого не повторится.
— Но вас не беспокоит, что вас… не уважают.
— Я уверен, что вы знаете лучше.
Я улыбаюсь офицеру Хоуксу. Он не улыбается в ответ.
— Где вы были вечером второго ноября? — резко спрашивает он.
- Не имею представления. Вы помните, где вы были случайными вечерами в прошлые недели?
— Вы ведете календарь?
- Нет.
— А ваш секретарь?
- Нет.
Это верно. Я не разрешаю Дженис вести запись моих встреч. Соня запоминает мое расписание, но уж точно не стала бы читать его Хоуксу.
- Вы знаете женщину по имени Мэдди Уокер?
- Нет.
Хоукс достает фотографию из внутреннего нагрудного кармана своей спортивной куртки. Он пододвигает его через стол ко мне.
Я смотрю на картинку, не прикасаясь к ней. На нем изображена темноволосая девушка, лежащая на стальном столе с закрытыми глазами и явно мертвая. Кожа у нее голубовато-серая, испещренная синяками вокруг челюсти. Шоу был груб, когда развернул ей рот и засунул в него змею.
Я узнаю ее по верхнему этажу многоквартирного дома, где Шоу подвесил ее в своей паутине.
Мне хочется вырвать ему чертову глотку, вспоминая, как он заманил меня туда и поймал в ловушку, вызывая копов, чтобы они поймали меня с телом.
Это была глупая ошибка, которая до сих пор меня унижает. Но я не могу позволить, чтобы на моем лице отразился хоть малейший намек на эти эмоции.
Хоукс внимательно следит за реакцией. Поэтому он дал мне фотографию трупа, а не фотографию девочки, сделанную при ее жизни. Он ищет подсказки на моем лице.
Узнаю ли я ее? Я шокирован этим изображением?
Или, что самое убийственное:
Я человек, рассматривающий свою собственную работу?
Доволен ли я?
Я возбужден?..
Я вежливо говорю Хоуксу:
- Я никогда ее не встречал.
- Она была убита в районе Мишн. Полицейские увидели мужчину, убегающего с места происшествия. Он был высоким и темноволосым.
— Это относится только к половине мужчин в Сан-Франциско.
— Это относится и к тебе.
- И тысячи других.
Офицер забирает фотографию обратно и снова кладет ее в карман, прямо к сердцу.
Он принимает это на свой счет. Для него это не только амбиции.
И он теряет терпение из-за моих препятствий. Медленно и верно.
— Ты недавно травмировался? — он требует.
Я никогда не обращался к врачу, когда вывихнул лодыжку, прыгая с крыши. Возможно, кто-то увидел, как я хромал неделю спустя, когда я обмотал лодыжку тензорной повязкой и глотал пригоршни обезболивающих, пока опухоль не спадала.
— Ничего не приходит в голову, — неопределенно говорю я.
— У тебя плохая память, да? Хоукс усмехается.
- Мне нравится думать о более интересных вещах, чем мелочи моего расписания и время, когда люди покидают вечеринки.
- Что тебе интересно? — спрашивает Хоукс, его челюсть напряжена, а рука все еще лежит на нагрудном кармане куртки.
- Мне любопытно, почему ты разговариваешь со мной, а не с Шоу.
- Думаешь, он напал на Мару? И убил ее соседку по комнате?
— Так говорит Мара.
— Ты ей веришь.
- Она очень проницательна.
Как и этот полицейский. В этом она была права.
Хоукс знает, что здесь что-то не так. Он чувствует связь между нашим странным трио, но не может понять, что они означают.
У него нет доказательств — я не оставил в многоквартирных домах даже отпечатков пальцев. Я уверен, что Шоу был еще осторожнее.
Как бесит необходимость работать в рамках закона. Ваши руки всегда связаны правилами и положениями. Только одна сторона играет честно.
Я вижу напряжение на лице Хоукса. Его бессильный гнев.
Он повидал достаточно преступников, чтобы знать, что я не законопослушный гражданин. Но это верно для большинства богатой элиты этого города. Мы все пренебрегаем правилами ради собственной выгоды. Он не может решить, являюсь ли я очередным богатым придурком или убийцей, которого он ищет.
Я уже убедился, что у Хоукса ничего нет. Никаких улик против меня, ничего, кроме подозрений.
Хоукс вздыхает, пытаясь успокоиться. Готовимся к последнему рывку.
Он наклоняется вперед,
