Читаем без скачивания Я убиваю - Джорджо Фалетти

– Я не развлекался, Пасо. То, что я делал, я делал для тебя…

В его словах слышится легкий упрек, который сразу же вызывает уступчивый ответ.

Знаю, Вибо, знаю. Прости меня. Только, когда ты уходишь, время тянется бесконечно долго.

Он ощущает прилив нежности. Легкая вспышка гнева утихает. Внезапно он превращается во льва, вспоминающего детские игры со львятами. В волка, защищающего и оберегающего самых слабых в своей стае.

– Все в порядке, Пасо. Теперь посплю здесь, у тебя. А кроме того, я принес тебе подарок.

Голос звучит удивленно. Голос звучит нетерпеливо.

Что же это, Вибо?

Он опять улыбается. Укладывает скальп в коробку, закрывает крышку и гасит настольную лампу. На этот раз все будет превосходно. Все так же улыбаясь, берет коробку и направляется к двери. За ней – мрак и голос.

Он локтем нажимает на выключатель слева.

– Нечто такое, что тебе понравится, вот увидишь…

Он входит в комнату. Это голое помещение с металлическими стенами, окрашенными в серо-свинцовый цвет. Справа стоит железная, прямо-таки спартанская кровать, рядом такая же простая деревянная тумбочка, на ней лампа с абажуром, и больше ничего. Одеяло застелено безупречно, без единой морщинки. Подушка и часть простыни, откинутой поверх одеяла, идеально чистые.

На середине комнаты примерно в метре от кровати стоит на деревянных козлах – на таких же, что и стол в соседней комнате – стеклянный саркофаг длиной метра два. Из отверстия в его дне тянется резиновая трубка на муфте, которая ведет к небольшой машине, стоящей на полу, между передними ножками козел, ближе к двери. От машины провод идет к электрической розетке.

В стеклянном саркофаге лежит мумифицированное тело. Это труп мужчины ростом примерно метр восемьдесят, совершенно обнаженный. Иссохший, с пожелтевшей усохшей кожей, обтягивающей ребра и суставы, он позволяет судить о телосложении, которое было видимо, таким же могучим, как и у того, кто принес скальп.

Он подходит к саркофагу и кладет руку на стекло. Оно идеально чистое и от теплого прикосновения слегка запотевает. Он улыбается еще шире. Поднимает коробку и держит ее над трупом, над его ссохшимся лицом.

Ну, давай же, Вибо, скажи, что это такое?

Он с любовью смотрит на лежащее перед ним тело. Оглядывает голову, с которой кто-то с хирургическим мастерством полностью снял кожу и волосы. Загадочно улыбается в ответ на улыбку трупа, ищет глазами его потухший взгляд, с тревогой следит, не изменилось ли выражение, – словно уловил какую-то перемену в высохшей мускулатуре цвета серого воска.

– Увидишь, увидишь. Хочешь послушать музыку?

Да. Нет. Нет, потом, сначала покажи, что там у тебя. Покажи, что принес мне.

Он отступает на шаг, словно играя с ребенком, нетерпение которого нужно сдерживать.

– Нет, сейчас важный момент, Пасо. Нужно немного музыки. Подожди, сейчас вернусь.

Нет, Вибо, потом, а сейчас покажи…

– Я мигом, подожди.

Он ставит коробку на складной деревянный стул возле саркофага.

Исчезает за дверью. Труп остается в одиночестве, недвижный в своей вечности, и смотрит в потолок. Вскоре из соседней комнаты доносится печальное гитарное соло – выступление Джимми Хендрикса на Вудстоке. Американский гимн, исполненный на зафуззованной гитаре, утратил всякий оттенок ликования. Нет ни героев, ни знамен. Осталось лишь сожаление о тех, кто отправился на глупую войну, и слезы тех, кто из-за этой глупой войны никогда больше их не увидит.

Свет в соседней комнате гаснет, и он вновь появляется в темном дверном проеме.

– Нравится музыка, Пасо?

Конечно, ты же знаешь, я всегда любил ее. Но теперь давай, покажи, что ты принес мне…

Он подходит к коробке, лежащей на стуле. Улыбка так и не сходит с его лица. Торжественным жестом поднимает крышку и кладет ее на пол возле стула. Берет коробку и ставит ее на стеклянный футляр над грудью лежащего в нем тела.

– Вот увидишь, тебе понравится. Уверен, прекрасно подойдет тебе.

Осторожными движениями извлекает из коробки лицо Аллена Йосиды, натянутое на болванку, словно пластиковая маска. Волосы при этом слегка шевелятся, будто еще живые, будто их ворошит ветер, который сюда, под землю, никогда не залетит.

– Вот, Пасо. Смотри.

Ох, Вибо, какое красивое. Это для меня?

– Конечно, для тебя. И сейчас надену.

Держа маску в одной руке, он другой нажимает кнопку в верхней части футляра. Слышно легкое шипение воздуха, заполняющего прозрачный гроб. Теперь он может приподнять крышку, она откидывается на петлях.

Он берет маску обеими руками и аккуратно прикладывает ее к лицу трупа, осторожно перемещая, пока глазницы не совпадают с остекленевшими глазами покойника, нос с носом, рот со ртом. Наконец, с величайшей осторожностью подсовывает руку под голову трупа и, приподняв ее, соединяет на затылке края скальпа так, чтобы не было складок.

Голос звучит нетерпеливо и в то же время робко.

Ну как, подходит, Вибо? Покажи мне?

Он отступает немного и изучает результат своей работы.

– Подожди, подожди минутку. Не хватает кое-чего…

Идет к тумбочке и достает из ящика расческу и зеркальце. Подходит к изголовью покойного с волнением художника, возвращающегося к незаконченному полотну, на котором не достает лишь последнего, завершающего мазка, чтобы получился шедевр.

Он аккуратно расчесывает волосы маски, уже матовые, без блеска, словно хочет придать им облик ушедшей жизни.

В эту минуту он – и отец, и мать. Воплощение самозабвенной безграничной преданности, не имеющей пределов и во времени. Его движения исполнены нежности и бесконечной любви, словно жизни и тепла в нем хватает на них обоих, как если бы кровь в его венах и воздух в его легких делились поровну между ним и телом, лежащим в стеклянном гробу.

С торжествующим видом подносит зеркало к лицу мертвеца.

– Вот, готово!

Минута поразительной тишины. Зафуззованная гитара Джимми Хендрикса рисует поле битвы, раны всех войн и поиск смысла гибели тех, кто пал за пустые ценности.

От волнения он роняет слезу на труп, на его маску, и кажется, будто это слезы радости покойного.

Вибо, я теперь тоже красивый. У меня такое же, как у всех, лицо.

– Да, Пасо, ты действительно очень красив, красивее всех.

Не знаю, как и благодарить тебя, Вибо. Не знаю, что бы я без тебя делал. Раньше…

В голосе слышится волнение. В нем звучат сожаление и благодарность. В нем те же любовь и преданность, что и в глазах того, к кому он обращается.

Сначала ты освободил меня от зла, а теперь подарил мне… Подарил мне это, новое лицо, прекраснейшее лицо. Разве я смогу когда-нибудь отблагодарить тебя?

– Ты не должен даже говорить об этом, понял? Никогда не должен говорить так. Я сделал это для тебя, для нас, потому что другие у нас в долгу и должны вернуть нам все, что отняли у нас. Я сделаю все, чтобы вознаградить тебя за твои страдания, обещаю.

Словно в подтверждение угрозы, скрытой в этом обещании, музыка внезапно сменяется энергичной «Purple Haze», рука Хендрикса терзает металлические струны в оглушительном беге к свободе и самоуничтожению.

Он закрывает крышку, бесшумно опускающуюся на резиновую прокладку. Подходит к компрессору на полу, и нажимает кнопку. Машина начинает с шумом откачивать воздух из гроба. В образующемся вакууме маска еще плотнее прилегает к лицу покойника, при этом сбоку возникает небольшая складка, отчего кажется, будто он довольно улыбается.

Он подходит к постели, снимает черную футболку, бросает ее на скамейку в изножье кровати. Раздевается донага. Наконец, его могучее тело вытягивается в постели, голова опускается на подушку, и он остается лежать на спине, глядя в потолок, в той же позе, что и тело, покоящееся в сверкающем гробу.

Свет гаснет. Из соседней комнаты сюда попадает лишь слабый отсвет красных светодиодов электронной аппаратуры, хитрых, словно кошачьи глаза на кладбище.

Музыка умолкает.

В гробовой тишине живой человек погружается в сон без сновидений, каким спят мертвые.

22

Фрэнк и Юло приехали на центральную площадь Эз-Виллаж,[31] оставив слева магазин «Фрагонар», царство парфюмерных товаров. Фрэнк с болью в сердце вспомнил, как Гарриет покупала здесь духи во время их предыдущего приезда в Европу. Представил ее крепкое, стройное тело под легким летним платьем, увидел вновь, как она подставляет запястье под каплю духов для пробы, как трет свою руку и ждет, пока жидкость испарится, а затем вдыхает аромат, неожиданно возникший от сочетания запаха ее кожи и духов.

Один из тех ароматов был с нею в тот день, когда…