— Хватит ныть, — голос Рейна раздается по комнате, когда он входит, его белая футболка испачкана в траве и еще влажная, судя по всему, после футбольной тренировки.
Что, черт возьми, сегодня со всеми случилось, что они встали в такую рань ради занятий спортом?
— О, потому что ты рад, что он теперь будет жить с нами? — отвечаю я, поднимая бровь. — Разве не ты угрожал надрать ему задницу на Кладбище две недели назад?
— Не забывай, как он увел его девушку на детской площадке, — вставляет Атлас, его карие глаза весело блестят. — Он целый день плакал из-за этого.
— Я не сказал, что рад. Он подозрительный ублюдок, которого я не хочу видеть в своем доме, — бурчит Рейн, сдвигая кепку назад и опираясь на мой комод. — Я сказал, что твое нытье ничего не изменит. Он будет жить с нами. И нам придется с этим мириться.
— Да уж, слишком много семейных драм для меня, — протяжно говорит Атлас.
Он в последний раз гладит Галилео, прежде чем ставит ее на пол, затем встает, мимоходом естественно взъерошив мне волосы рукой.
В каждой жизни, во всех альтернативных реальностях, именно по этому жесту я буду узнавать Атласа. То, как он ерошит мне волосы перед тем, как уйти – он делает это с тех пор, как мы были детьми.
— Я рядом, если буду нужен, Фи-фи-фо-фум, — говорит он, останавливаясь у моей кровати, из-под его шапки выглядывают черные, мокрые от соленой воды локоны.
— Даже если для всякой ерунды? — ухмыляюсь я. — Например, чтобы прихлопнуть таракана?
Он улыбается.
— Назови мне время и место.
Атлас, может, и думает, что я шучу, но я совершенно серьезна.
Если он думает, что его жизнь здесь будет солнечной и радужной, то пора ему вернуться в реальность. Единственное, и я имею в виду единственное, хорошее в том, что Джуд переехал в соседнюю комнату, – это то, что я могу собирать о нем информацию.
Я могу выяснить, в чем его слабости, что он любит (если его холодное, мертвое сердце способно на такое), и что пугает. Спальни и то, что в них хранится, священны. У него наверняка есть что-то, о чем он не хочет, чтобы кто-то знал.
Что-то, что я смогу использовать против него. Чтобы он держал свой рот на замке. Последнее, что мне сейчас нужно, это чтобы он проболтался за завтраком, а мой отец убил его ножом для масла.
Я смотрю, как Атлас идет к двери, обменивается с кем-то братским объятием и парой слов, прежде чем исчезнуть. Счастливчик, ему удалось избежать надвигающейся на наш дом катастрофы.
Скинув с ног одеяло, я свесила их с кровати. Мое погружение в жалость к себе официально закончилось, так что мой следующий шаг – посмотреть, смогу ли я утопиться в душе.
Конечно, у моих родителей есть деньги, чтобы снять мне квартиру, но они не доверяют мне настолько, чтобы позволить жить одной. Еще четыре месяца назад я думала, что буду в Массачусетсе. На другом конце страны, начну жизнь с чистого листа. Я построила все свое будущее вокруг этого.
Забавно, как жизнь может измениться в мгновение ока. Одно письмо, холодные строки, начинающиеся со слов «С сожалением сообщаем вам, что после тщательного рассмотрения мы приняли решение аннулировать ваше зачисление в Массачусетский Технологический Институт», и заканчивающиеся вежливым «Благодарим вас за понимание».
Мне очень хотелось отправить в ответ письмо с фотографией моего среднего пальца и надписью «Не за что». Но Энди быстро отговорила меня от этой идеи.
Я даже попыталась в последнюю минуту найти место в общежитии в «Холлоу Хайтс», но мне сказали, что все места для первокурсников уже заняты. Декан не делает исключений, поэтому просить тетю Лиру было бессмысленно.
И так я оказалась перед выбором: либо смириться с новым соседом по комнате, либо умереть.
Я направляюсь к шкафу и замечаю, что Рейн стоит у двери, а это значит, что ему есть что сказать. И, если мои догадки верны, меня это разозлит.
— Тебе есть что сказать, или ты продолжишь просто стоять?
— Держись подальше от Джуда.
Я хмурюсь и поворачиваюсь к нему.
Он шутит, да? Но когда я приглядываюсь к его лицу, удивительно похожему на лицо нашего отца, я вижу, что он совершенно серьезен.
Беззаботный, пьяный Рейн с прошлой ночи? Исчез.
На смену ему пришел сверхзаботливый, трезвый придурок.
— Не волнуйся, — презрительно фыркаю я. — Что бы ни пришло тебе в голову и…
— Я серьезно, Фи. Держись от него подальше.
О.
Дело не в том, чтобы защитить меня от Джуда. А в том, чтобы защитить нашу семью от меня.
Слезы подступают к горлу, желчь поднимается из желудка. Я скрещиваю руки на груди, как будто защищаясь от того, что будет дальше. Как будто это может как-то смягчить удар.
— Что ты хочешь сказать, Рейн?
— Что знаю тебя. Одно правило. Папа установил нам одно правило. И это правило скоро станет нашим псевдо-сводным братом.
Не доверяйте Синклерам. Никогда.
Я не помню, сколько мне было лет, когда я впервые услышала эти слова от отца, но я точно знаю, что это был единственный раз, когда я его боялась.
То, что произошло с Джудом, было больше, чем просто секс.
— В ту ночь ты стала предательницей, и тебе нравилась каждая секунда.
Я медленно киваю, сжимая губы в узкую линию.
— И ты думаешь, я решу потрахаться с ним, потому что я саморазрушительная шлюха с низким самоконтролем. Верно?
— Я думаю, что ты эгоистка. Ты одержима желанием причинить боль людям, которые тебя любят. А Джуд – отличный способ это сделать, — голос Рейна – как раскаленные угли, прижатые к подошвам моих ног, и от жара я вынуждена отвести взгляд.
Травма не ограничивается человеком, которому ее нанесли. Ее влияние распространяется и на людей вокруг него, затрагивая всех на своем пути.
Я сделала с моей семьей то же, что Окли сделал со мной. В этом виновата только я. Но боль, которую сейчас испытывает Рейн, лучше, чем возможная альтернатива.
— Спасибо за лекцию. Как всегда, идеальный ребенок, — горькие слова срываются с моего языка, как яд. — Как бы эта семья выжила без тебя и твоего чертового высокомерия?
Рейн и я были близки.
Раньше, а теперь мы живем в настоящем.
Мой брат никому не предан больше, чем нашим родителям, а когда я причинила им боль? Когда я изменилась и не смогла дать вразумительного объяснения почему?
Мой самый первый друг стал мне чужим.
Наша связь разорвалась, сломалась, как хрупкие кости, оставив нас на противоположных концах земли, без возможности преодолеть пропасть и осколки наших отношений под ногами.
Рейн отталкивается от комода, каждый его шаг полон ярости, пока он не останавливается напротив меня посреди комнаты.
— Ты за последние четыре года заставила маму и папу пройти через ад. Вандализм, воровство, ты выбросила все свое будущее в помойку. А они каждый раз, блять, тебе все прощали, — его грудь поднимается с каждым словом, брови сдвинуты от боли и сдержанной ярости. — Можешь считать меня уродом. Мне все равно, но не смей относиться к ним также. Иначе в следующий раз тебе уже никто не поможет.
Я вздрагиваю от его слов, каждое из которых как нож. Старые раны, которые я зашивала окровавленными пальцами, вновь открываются, а слабые швы бесполезно рвутся.
Удар за ударом, мне не остается ничего, кроме как терпеть. Просто стиснуть зубы и надеяться, что когда все это закончится, останется что-то, что можно будет зашить.
Кулаки сжимаются по бокам, слезы наворачиваются на глаза, вызывая жжение от невысказанной боли. Я совершила самое страшное предательство по отношению к Рейну.
Я не его сестра. Я человек, который причинил боль этой семье, и только правда может изменить это.
Кусая губу так сильно, что она начинает кровоточить, я встречаюсь с его взглядом.
— Ты закончил?
— Это все, что ты можешь мне сказать?
— Ты закончил? — я выдавливаю каждое слово, сжимая зубы так сильно, что чувствую, как напряжение вибрирует в черепе.
