– Не могу поверить в то, что отец Адольф пригласил нас в свой лагерь, прямо у всех на глазах.
Клод скорчил такую гримасу, как будто у него скрутило живот.
– Я не поеду. И тебе не советую.
Напористость парня меня удивила.
– Почему?
– А разве Ант тебе не рассказал?
– Что?
– Этот лагерь – дерьмо. Ант говорил, что отец Адольф все время к нему приставал. Я думал, что Морин и Бренда тебе рассказали.
Я открыла рот и тут же закрыла. Подруги мне ничего такого не рассказывали. Более того, по возращении из лагеря они упорно избегали моих расспросов о нем. Но мама тогда попала в больницу…
– Они больше не откровенничают со мной, как прежде, – пробормотала я.
Клод вскинул голову:
– Что ты имеешь в виду?
Я попыталась расслабиться, напустить на себя непринужденный вид, но тело вдруг сделалось деревянным.
– Мне кажется, они больше не хотят гулять со мной. Впрочем, мне это по барабану. Сейчас важно найти Морин.
Но мне не удалось перевести разговор в другое русло. Клод не захотел отклоняться от первоначальной темы.
– Хизер, вы трое – лучшие подруги. Вы играете в одной группе.
– Это только потому, что я ее сколотила! – озвучила я, наконец, свое худшее опасение; мой голос понизился почти до шепота: – А вовсе не потому, что они этого хотели.
Клод поставил бутылку; его брови сошлись у переносицы; но взгляд остался невероятно ясным и искренним:
– Это не так. Вы настоящие подруги. Мы все друзья. И ничто не может этого изменить.
Клод выглядел таким серьезным, что мне не захотелось его разубеждать. Но я-то понимала, что говорило мне сердце:
– Нам теперь нравятся разные вещи. И интересы, похоже, расходятся.
– Болезнь роста, – с видом знатока изрек Клод. – Ты говорила кому-нибудь из них о том, что чувствуешь?
Мое горло обжег выплеск гнева. Клод удумал выставить виноватой меня!
– А ты рассказал своим родителям о том, что узнал про Анта и отца Адольфа?
Лицо парня стало пунцовым.
– Да… Они сказали, что мне не надо ехать в лагерь. Только и всего.
Я сделала глубокий вдох. Мне не хотелось обидеть парня.
– Прости меня, Клод. Ты, конечно же, прав. Мне и правда следует поговорить с Брендой начистоту. И с Морин тоже, когда мы ее разыщем. Я веду себя глупо.
Клод криво улыбнулся и стал так похож на Робби Бенсона, что я едва поборола искушение попросить у него автограф.
– Ты всегда была достаточно смелой, чтобы иметь свое мнение. А иметь собственное мнение можно лишь в том случае, если знаешь, как его опровергнуть.
Я застонала:
– Не повторяй мне отцовские шутки.
Отец Клода был из тех людей, которые полагают, что ты не смеешься лишь потому, что не постиг смысл его афоризмов.
Клод осклабился еще шире. И вдруг его рука коснулась моего изуродованного уха, как будто он собрался убрать с него прядку волос. Это был настолько интимный жест, что я, надеясь остановить парня, выпалила первое, что пришло на ум:
– Клод, мне кажется, Ант знает, где Морин.
Он отпрянул назад:
– Почему ты так думаешь?
Я повторила ему обрывки подслушанного разговора.
Клод покачал головой:
– Они могли вести речь о чем угодно.
– Возможно. А может, о Морин. Вот почему я к тебе зашла. Я решила спуститься в тоннель и послушать под дверью Анта. И я хочу, чтобы ты пошел со мной. – Сделав паузу, я вперила в парня пристальный взгляд; мне не хотелось выкладывать ему все про Морин, но Клод имел право знать, во что вписывается. – А еще я хочу дойти до той двери, которую тогда открыла Джуни, с номером «23» на перемычке. Я думаю, что это подвал дома Джерома Нильсона.
Глаза Клода забегали; похоже, он хотел что-то спросить, но передумал.
Наконец он вновь посмотрел на меня.
– Если ты подождешь до завтрашнего утра, я пойду с тобой. У нас сегодня игровой вечер.
Каждое воскресенье Зиглеры играли в настольные игры. Иногда к ним присоединялась и я.
– Ладно, – заявила я, постаравшись придать голосу храбрости, которой сама уже не ощущала. – Ничего со мной не случится. Это всего лишь тоннели. Но если я не вернусь, ты знаешь, где меня искать.
***
Когда я вернулась, подъездная дорожка была пуста. А это значило, что отца еще не было дома. Джуни сидела перед телевизором. Я сказала ей, что решила спуститься в подвал, затеять стирку. Сестра даже не взглянула на меня, голубой свет экрана словно загипнотизировал ее. Мама, скорее всего, уже лежала в постели.
Я взбежала наверх, вытащила грязные вещи из своей корзины и корзины Джуни – попытка убить двух зайцев одним выстрелом. Потом зашла к себе в комнату, и мой взгляд упал на радиочасы. Я забыла записать песни Кейси Кейсема из «АТ 40». А мне ведь так хотелось разжиться песней «С кем она целуется» фанк-группы Ohio Players, пока она еще не выпала из чартов. Мой кассетный магнитофон стоял рядом с часами; все было приготовлено заранее, но я пропустила радиошоу. Решив оставить самой себе записку с напоминанием, я схватила ручку, и в этот момент осознала, что делала.
Я всячески пыталась отсрочить спуск в тоннель.
Меня страшило то, что я могла там обнаружить. Хотя по дороге от Клода домой я решилась не только подслушать под дверью Анта, но и попытаться проникнуть в подвал его дома, а потом и в подвал шерифа Нильсона. Ведь у меня имелся ключ, подходивший ко всем замкам! При одной мысли о том, чтобы рискнуть им воспользоваться, сердце вновь зашлось бешеным стуком. Но если Морин была заперта в одном из тех подвалов, я должна была ее вызволить.
Меня вдруг поразило одно воспоминание. Мы – я, Клод и Морин – играли у нее в гостях. Это было после ухода ее отца, но еще до того, как миссис Хансен захламила весь дом. Тогда кухню от столовой отделяла декоративная занавеска из бусин янтарного цвета, а стены гостиной украшали чудесные поделки из макраме, сделанные хозяйкой. В тот день Морин уговорила нас разыграть сценку из ситкома «Заколдованные». Поскольку и дом, и идея были ее, Морин могла выбрать себе роль Саманты. Но нет, подруга захотела быть ее матерью, Эндорой, потому что «она была самой прикольной». Клод вжился в образ Даррина, а роль Саманты Морин отвела мне. Я должна была шмыгать носом и колдовать.
«Сделай так, чтобы мы исчезли!» – потребовала Морин.
Я поводила носом, и они с Клодом нырнули под одеяло, хохоча так, что Морин даже начала фыркать. А когда я сорвала с них одеяло, наэлектризованные пряди Клода били током. Морин тогда была белокурой блондинкой, а ее волосы были заплетены в очаровательные французские косички (как хотелось миссис Хансен).
«Сделай так, чтобы я взмыла в воздух!» – прокричала Морин второе желание.
В восторге от игры, я снова задвигала носом, а Морин улеглась поперек табурета в столовой – прямая как доска. «Брось мне на талию одеяло!» – скомандовала она Клоду. Тот повиновался. И Морин стала похожей на ассистентку фокусника, парившую в воздухе под пристальным взглядом фокусника.
«Ты самая лучшая ведьма», – заявила она мне с закрытыми глазами и улыбкой до ушей.
Когда Морин что-то так говорила, легко было поверить, что это правда.
Зайдя в кухню, я сняла с крючка ключ и бросила его поверх грязной одежды в корзине. Моя затея так засела в голове, что лишь ступив на ковролин, я заметила женщину, сидевшую на кушетке в нашем подвале.
Глава 24
– Я слышала шум, какие-то странные звуки, – сказала мама со своего насеста на краешке кушетки.
Я медленно поставила корзину с грязным бельем; по спине пробежал холодок, кровь судорожно запульсировала в висках. Мать никогда не спускалась в подвал, ни разу после того жуткого случая. Моя рука невольно потянулась к изуродованному уху. Мама выглядела такой хрупкой, такой уязвимой, съежившись на кушетке; сквозь тонкую бледную кожу просвечивали голубые вены.
– Что за звуки? – Я оглянулась на лестницу из подвала в дом; надо было бы послать Джуни за отцом, но я не отважилась рискнуть и оставить маму одну – в таком состоянии!
