А зимой мы лосятиной разжились. Солдат Кудеяров, который глухаря из винтовки на лету сбил, до войны-то охотничал. Только ружьем и жил. Охотничье ремесло в него шибко въелось. По одной только походке видно, что охотник. Ходит на цыпочках будто, голову вперед вытянет и словно все высматривает, выглядывает, как Евмен с плотники. Тот так же по лесу ходит.
Кудеяров этот всякие способы знал на своем промысле. Немного я с ним пожил, а науку от него большую взял. Вот, к примеру, петля. Я думал, что в петлю только зайцев ловят. А оказывается, и лосей, и даже птиц. На зверя петли проволочные, а на птицу волосяные, называются — силок. Один раз Кудеяров-то ловко меня поддел.
Уже снежок выпал. Пошел я на Глухариную елань. Это я ее так назвал. У нас ведь так: кто где охотится, тот и местности название дает. От него и другие узнают, как зовется то или иное урочище.
Подошел я к этой елани. А посредине ее сосна, которая от товарок своих убежала и растет в одиночестве. Вижу, на самой вершине сосны сидит глухарка, по-нашему — копалуха. Ну, сидит. Далеко видно. Мутовка-то у сосны голая, птицей объедена. Зимой глухари хвоей питаются. Я и давай подкрадываться к этой копалухе. Где иду, где ползу. Снегу в рукава набил и в пимы тоже. Близко так-то подобрался из-за кустиков. Не дышу. Глухарка, должно быть, заметила меня. По всему видно — беспокоится, головкой ворочает. Однако не летит. Ну, думаю, какая крепкая! Похрабриться захотела. Сейчас я с тебя спесь-то собью. Снял ружье и бабахнул. Сучки сшиб, а копалуха сидит живехонькая и опять не летит. А волнуется. Н-на, что за притча? Глухая она, что ли? Или слепая? Чудно! Глухаря бьешь, сказывают, под игру, под песню, так он, бывает, в это время слепой и глухой. А про копалушек я этого не слыхивал. Второй заряд выпустил. На этот раз глухарка свернулась с сучка и повисла вниз головой. Опять загадка. В чем же дело? Не белку стрелял. Бывает, раненая белка уцепится за ветку и висит, да так и оцепенеет. Но ведь это не белка, не зверь, а птица. Про птиц что-то не слышно, чтобы они, раненные, цеплялись за что-нибудь.
Под конец догадался. Да ведь это чучело! В чучело стрелял. Вот слепой! Вообразил, что живое, шевелится, головой вертит. До чего же в охотничьем азарте можно дойти!
А кто повесил чучело? Кудеяров, кто же больше! Он вчера целый день шатался по лесу. Слыхал я, что на чучела приманивают косачей. Про глухарей этого не слыхал. Но, видно, и глухарей можно приманивать, как Евмен приманивает на пруду селезней к подсадной утке.
Пришел в избушку, помалкиваю. Разве скажешь, что по чучелу палил? Засмеют горе-охотника. Потом, смотрю, собрался в лес Кудеяров. А как ушел — я покой потерял. Думаю, вот вернется и разоблачит меня перед всеми товарищами. Скажет: «Иван, ты зачем мое чучело сбил? Ослеп, что ли? Прихожу на Глухариную елань, а чучело висит вверх ногами».
Кудеяров вернулся под вечер. Принес эту разнесчастную глухарку, кинул на стол и говорит:
— Ты зачем, Ванюшка, бил привязанную копалуху?
— Я не бил, — сорвалось у меня с языка.
— Как — не бил? А чьи следы на Глухариную елань? Не твои разве?
Я молчу. Кровь ударила мне в лицо, загорелись уши. «Вот так я охотник, отличился! — думаю. — И опять же вру!»
А Кудеяров объясняет всем:
— Копалуха мне попала в силок, а Иван ее, привязанную-то, распотрошил.
Зимой-то глухарей плохо из дробовки брать. Не подпускают близко. Мороз им дремать не дает. Да и голодающих в лесу больше. Мышь, она глубоко в норе или под снегом зимует. Птахи перелетные — в теплых краях. Ни яиц, ни птенцов в гнездах. А чем питаться зверю? Вот он и рыщет по лесам, падям, по берегам рек, ручейков. Особенно страшны для глухарей и рябчиков в эту пору рысь, росомаха, куница. Они ведь и на дерево заберутся. Тут птице нужен глаз да уши. Скрипнет ли снег, хрустнет ли ветка — и поминай как звали. Улетает.
Сколько-то дней подряд я ходил по лесу — и все попусту. Да и другие, кто выходил на промысел, приносили не больше, чем я. А нас ведь, со мной-то, двенадцать ртов. Делать ничего не делают, а еду давай. Все здоровые. Когда мясные запасы подходили к концу, Кудеяров и говорит:
— Скучно нам, братцы, будет, если зубы положим на полку. Давайте-ка устроим облаву на лосей.
— А где они, лоси-то? — спрашивают его. — Тут что-то не видно их. Нигде даже ни следочка.
— Здесь нет, так в другом месте найдем, — говорит Кудеяров. — В зиму-то они табунятся. Сказывал мне один человек на Веселом: дескать, сохатые зимуют в Красном бору. Схожу я в этот бор, разведаю.
И ушел.
Вернулся Кудеяров через несколько дней и докладывает:
— Разыскал я этот бор. Верст двадцать отсюда будет. Много там мяса ходит. Сосняк-то под горой растет, густой, дремучий. Вокруг него рябинники, осинники, липняки: голый, холодный лес. А в бору тепло, тихо. Здесь-то вот и зимуют сохатые. Несколько табунков. В одном табуне голов пятнадцать, наверно, будет. Шел по следу, так будто рота солдат маршировала.
Невдолге после этого лесные братья притащили в избушку куски красной, будто огненной материи, пеньковый шнур в клубках и принялись делать флажки, нанизывая лоскутки на шнур. Потом из белого ситца на скорую руку сделали несколько халатов-балахонов.
И вот настало время идти на облаву. Отправились все, кроме Ильи Штина. Взвалили на плечи катушки с флажками, еду в мешках, халаты. Ну, понятно, до этого винтовки почистили и тронулись в путь. Шли след в след, гуськом. Снега-то еще не так много было. А очень-то следить нельзя. Ингуши рыщут по лесам. Знают, что, мол, где-то разбойничья шайка скрывается.
К сосновому бору подошли под вечер. В бор-то не стали заходить. Решили ночевать неподалеку. Ельник тут стоял. Густой да мелкий. В нем и развели костер. Возле костра шалаш односкатный сделали, ветками закидали. Оно и не поддувает в спину-то. Знатно переночевали. А утром Кудеяров взял нарочито приготовленные для облавы лыжи и пошел в бор. Утром при солнцевсходе этот бор верно что красный. Кругом бело, черно, а он стоит красной стеной, и будто шапка на нем из серого каракуля.
— Готово, обошел табунок, — возвратившись из бора, сказал Кудеяров. — Теперь пойдемте флажки разматывать. Раскинем их возле лыжни, так лоси-то как в загоне будут. Через флажки они побоятся перейти.
Версты на три, наверно, если не больше, размотали флажков. Шнур накидывали на кусты, цепляли за стволы деревьев. Лоскутки красные трепещут от легкого ветерка, висят покрасивее, чем на рождественской елке у смотрителя. А как обтянули флажками всю лыжню, образовавшую круг, убедились, что обратных, на выход, лосиных следов не было. Кудеяров потер руки.
— Дело в шляпе! — сказал.
