— Ты будешь наслаждаться мной! Сегодня или завтра, какая разница? Но ты будешь моей, Елена, потому что я стану твоим супругом!
— Никогда!
— Тот, кто бесчестит девушку, должен на ней жениться! Таков обычай. А fortiōri[13], если ты дашь мне наследника, а я, можешь мне поверить, моя прелесть, приложу все усилия, чтобы это случилось!
Вместо ответа она плюнула ему в лицо, а потом, поверженная, отвернулась.
* * *
В дверь постучали, и Альгонда подняла глаза от своего вышивания. Носить тридцать фунтов, которые она набрала за время беременности, оказалось очень тяжело. Живот часто болел, поэтому она решила, что лучше будет ограничить себя в движениях. Дни стали казаться длинными, ведь навестить ее приходили лишь Катрин де Бальмонт и Филиппина. Однако Альгонда и не думала жаловаться. Она ведь простая служанка, не так ли? Другую на ее месте заставили бы работать, невзирая на беременность, что не раз заканчивалось гибелью не только ребенка, но и матери. Оставалось только благословлять привязанность к ней Филиппины.
— Войдите! — сказала Альгонда. Она была уверена, что увидит милое личико Катрин.
Порог переступил Жак де Сассенаж.
— Сиди, Альгонда! — приказал он, увидев, что она пытается встать, так как челяди не дозволялось сидеть в присутствии господина.
Барон тщательно закрыл, за собой дверь и сел в кресло напротив Альгонды. Это был первый раз после отъезда из Сассенажа, когда они оказались наедине.
— Чем могу служить вам, мессир? — спросила молодая женщина с вежливой улыбкой.
Он помотал головой.
— Просто скажи мне правду. Это мой ребенок?
Альгонда поглубже устроилась меж перьевых подушек, которыми обложила себя со всех сторон, и погладила свой выступающий живот.
— Не думаю. Нет. Я согрешила с Матье.
— И все же я чувствую себя виноватым. Не отрицай! Судя по всему, он узнал, что ты была со мной. Иначе ни за что бы не разорвал вашу помолвку.
Альгонда пожала плечами.
— Сделанного не воротишь, мессир. Ни вы, ни я не можем ничего изменить.
— Это правда, — согласился он.
Вынув из рукава пузатый кошелек, барон положил его на столик, на котором стояла корзинка с рукоделием.
— Моя дочка готова прибегнуть к любым уловкам, лишь бы ты оставалась при ней. Я все это вижу, но соглашаюсь. И я уважаю твое решение не выходить замуж. Однако это не мешает мне глубоко сожалеть о горе, которое я тебе причинил. Я хочу искупить его деньгами.
— В этом нет нужды, мессир. Вы были вольны сделать то, что сделали, и я на вас за это не сержусь.
Уголки губ барона Жака приподнялись в циничной улыбке.
— Ты не такая, как другие, Альгонда! Ни одной другой служанке, путь даже разодетой в шелка, не удалось бы обмануть моих вассалов! В замке только и разговоров, что о твоей грации, твоем остроумии и очаровании! У меня справляются о твоем здоровье, и никто не ставит под сомнение ни твой ранг, ни наше родство, ни тем более эту путаную историю про твое вдовство. Если бы я не знал правду, признаюсь, я бы и сам в нее поверил. Даже сейчас, несмотря на полноту, которая искажает твои черты, ты выглядишь куда более горделивой и величественной, чем большинство дам самых благородных кровей!
— Я просто научилась подражать их манерам. И у меня была лучшая из советчиц! — возразила на это Альгонда. Она не понимала, к чему ведет барон.
Какое-то время он молча рассматривал ее, постукивая пальцами по подлокотникам кресла. Альгонда смутилась и отвела глаза.
— Госпожа Сидония на меня не сердится? Я бы не хотела вызвать ее гнев.
Он только устало отмахнулся.
— Моя жена видит в твоем возвышении лишь прихоть Филиппины. Разве сама она не возвысила, в некотором роде, Марту, даровав ей столько привилегий?
— Вы опасаетесь, что я имею на вашу дочь такое же влияние, как Марта на Сидонию?
Он улыбнулся с искренней теплотой.
— Никто и никогда не заблуждался по поводу Марты. Она зла по своей природе, я это знаю. И все это знают.
— Я пытался надавить на Сидонию и заставить расстаться с Мартой, но она так испугалась одной этой мысли, что мне пришлось отказаться от своего намерения, — признался барон со вздохом. — Видишь, Альгонда, о чем я тебе рассказываю? Разве уже это не говорит о твоей исключительности?
— Это говорит о том, что вы мне доверяете, и для меня это — большая честь, мессир.
Барон Жак встал, подошел к креслу Альгонды и склонился над ней, чтобы ласково погладить по щеке.
— Оставь у себя этот кошелек — я не хочу, чтобы твое дитя в чем-то нуждалось. Я корю себя за то, что лишил его отца, не говоря уже о том, что, возможно, сам его и породил.
И он легко коснулся губами ее губ.
— Я не говорил тебе об этом раньше, но там, в Сассенаже, мне много раз снилась Мелюзина.
Сердце Альгонды замерло в груди. Барон отстранился и нежно посмотрел на молодую женщину.
— У нее было твое лицо. Ты прекрасна, как фея. Очень жаль, что не осталось ни одного портрета, чтобы проверить. Если бы я верил в легенды, Альгонда, я бы сказал, что кто-то украл портрет из ее комнаты, чтобы скрыть, что ты — ее новое воплощение. Но ведь фей не бывает, не так ли?
Она выдержала его взгляд, хотя сердце билось как сумасшедшее. Лицо барона де Сассенажа излучало благожелательность.
— Ты служанка, но знай, что я прослежу, чтобы никто и никогда тебя не обидел.
— И я буду вечно вам за это благодарна, мессир!
Он с лукавой улыбкой покачал головой.
— Вечно? Думаю, это самое подходящее слово. Доброго вам дня, сударыня Альгонда! — добавил он и быстрыми шагами направился к двери, оставляя ее во власти смущения и треволнений.
Глава 12
После разговора с Альгондой у Жака де Сассенажа стало легче на душе. Во взгляде ее он прочел ответ на вопрос, который с некоторых пор снова не давал ему покоя. Впервые он задался им, когда они с Сидонией повздорили из-за Марты. В тот день он заявил, что намерен избавиться от Марты, на что супруга сухо ответила, что с горничной своей ни за что не расстанется и покинет замок барона вместе с нею. Он попытался настоять на своем, но Сидония разрыдалась и стала умолять простить ее и смириться с этим ее капризом.
— Страшные несчастья обрушатся на нашу семью, если вы станете упорствовать! — сказала она тогда.
— То бишь вы готовы признать, что эта женщина — сам дьявол во плоти! — в раздражении бросил он.
— Во имя любви ко мне, умоляю вас, Жак, оставьте при мне Марту! Это Мелюзина приказала мне взять ее к себе, она и вам сказала бы то же самое!
Барон вышел, хлопнув дверью. Столкнувшись в коридоре с Мартой, которая как раз поднималась из кухни с отваром вербены, он смерил ее полным ненависти взглядом. Жаль, что он не знает за ней никаких очевидных грехов, иначе прево давно бы приказал отстегать ее кнутом на рыночной площади! Надо же, он ничего не может поставить ей в упрек, кроме разве что безупречного служения его супруге, внимательного отношения к маленькому Клоду и… постоянного присутствия рядом с Сидонией. Постоянного и неотступного. Отвратительного из-за ее уродства и напускной самоотверженности. Когда сбросит она, наконец, свою маску? Обнажит свою мрачную сущность? Перестанет притворяться? Жак не хотел терять Сидонию, и все же постоянно ожидал подвоха со стороны ее горничной. Вероятнее всего, мысли о ней и навеяли на него тот странный сон, после которого он отпер проклятую комнату. И этот портрет Мелюзины, установленный над камином… Который потом так таинственно исчез, оставив на пыльной стене свои очертания, словно доказательство того, что он все-таки существовал…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
