его.
Как-то, прогуливаясь по городу, он остолбенел: вдруг увидел двух существ, внутренне похожих на него.
Они шли прямо по улице, друг около друга, и он их выделил среди обычной суетности по мертвому взгляду и по особым, безучастным движениям. Подошел к ним и сухо спросил:
— Мертвецы?
Тот, который был побольше, улыбнулся и сказал меньшему:
— Этот наш, оттуда. Разве не видишь?!
— Михаил, — представился меньший.
— Николай, — представился больший. Не говоря ни слова, пошли вместе дальше.
Вышли за склады, где красная стена и бревна.
Присели рядом. Молчание длилось долго. Старик был безразличен даже к себе подобным, но исчезающим умом своим удивился: «Нас много… значит, мы — целый мир!»
Больший мертвец держал в руке портфель.
— Я летел сюда на самолете, — произнес он. — Говорят, здесь хорошие места.
— Я тоже в этой округе недавно. Обжился в соседней деревне, — добавил меньший.
— А где ваши могилы? — равнодушно спросил старик.
— Не все ли равно, — ответил Николай. — Ты много думаешь или полностью ушел? — обратился он к старику.
— Куда ушел?
— Ну что, не знаешь? — улыбнулся Николай. — Туда, где есть одно нет.
— А я много думаю, — вставил другой, Михаил, — но мои мысли совсем увязают там, где есть одно нет. Я теперь не понимаю их значения. Они мелькают и нужны, чтоб только оттенять то…
— Дурак, — перебил старик. — Я уже совсем не думаю. Оно овладело мной полностью. И это лучше, чем раньше, при жизни…
— У меня тоже нет мыслей, — продолжал Николай. — Если и появляются, то это просто слабоумные, распадающиеся огонечки, через которые я еще вижу ненужный мир.
— Как ладно говорит, — произнес Михаил, — ведь Коля был писатель.
— Значит, дурак, — сказал старик.
Опять помолчали. Летали птицы, уходя в жизнь. Где-то стонали гудки.
— Ишь, луна какая, — проговорил, оскалясь на небо, Николай.
— Много мы сегодня говорим. Голова кружится, — процедил Михаил. Пара жить своим.
— А когда я сосу кровь, я кажусь себе цветком. Только железным, — не выдержал Николай.
— Ну, хватит, ребята, — прервал старик, поднявшись. — Расстанемся.
Мертвецы встали. И пошли в разные стороны, кто куда.
Лежа в могиле, старик мочился. Но он не чувствовал этого. Что-то укачивало его, и видел он за этим концом еще и другие концы.
Дня через два Николай поймал старика у кинотеатра.
— Пойдем, с кем я тебя сейчас познакомлю, — прогнусавил он.
Старик пошел за ним, и на скамейке, в уютном уголке, под зелеными шумящими деревьями увидел Михаила, который сидел, положив ногу на ногу, и с ним еще двоих, тоже, по-видимому, мертвецов.
Один-то оказался просто мертвеченок, дитя лет тринадцати. У него были оттопыренные, большие уши, и он смрадно, до ушей улыбался, глядя на старика.
«Этот свой», — подумал старик, но второй незнакомец озадачил его. Он был живой; это ясно видел «Матвей Николаич»; и от отвращения его пробрала трупная дрожь; но на лице живого виднелась какая-то обреченная, сдавленная печать.
— Кто это? — тревожно спросил старик.
— Самоубийца, — угодливо пояснил Миша. — Будущий, конечно. Но неотвратимо, и по судьбе, и по желанию его так выходит. Он бы кончил с собой давно, да вот с нами познакомился. Хочет немного погодить. Вертер эдакий.
Миша, будучи мертвецом, мог говорить языком писателя. Коля же, при жизни писатель, не раз заговаривал по-дикому и ублюдочно. Все это было на поверхности, ведь суть их слишком удалилась от этой жизни.
— Учти, как тебя… старик… Самоубийц мы не трогаем, это табу, — сказал Николай.
Самоубийца, смущенно улыбаясь, покраснев, привстал.
— Матвей, — мутно глядя на него, произнес старик.
— Саня… Если бы не ваш брат, то давно бы повесился, ей-Богу, — засуетился самоубийца. — Никогда не встречал такого хорошего общества. Как в гробу. Всю бы жизнь на вас глядел.
— Немного истеричен. Плаксив. Чувствуется, из живых, — пояснил Миша.
— Зато Петя, наш Питух, хоть из детей, а мертвенькой, — костяным голосом пропел Николай, — даже из глаз пьет кровь. Петь, покажись.
Петя выглянул из-под бока меньшего мертвеца и молча улыбнулся.
— Очень смущаюсь я, что из меня после смерти получится. Вот оттого и суетлив, — вмешался, опять покраснев, самоубийца. — Вот если б как вы стать, то есть жить небытием… А то вдруг просто «нуль» получится, в буквальном смысле… Вот конфуз. Нехорошо, — блудливо бегая глазками, произнес он, — или не туда угодишь… Или еще что… Вот на вас только глядючи и умиляюсь: не всех людей загробные ужасы ждут… Утешаюсь, можно сказать…
— Пошли, ребята, в лес, — прервал Михаил, — скоро все слова забудем. И так с трудом говоришь, как заколдованный.
Брели молча, к медленно заходящему солнцу. Петя щелкал зубами, — эдакий детский трупик — опережал всех, бегая по полю и срывая полевые белые цветочки.
— Неужели он понимает, что делает? — спросил самоубийца у Николая.
Вдали виднелся скрытый, точно загримированный лес. Щебетанье птиц, звон стрекоз и кузнечиков, порывы ветра — все было, как предсмертный стон больного, и далеко-далеко.
А старик, от всего мира ушедший, вдруг почувствовал, что ему не по себе даже среди своих. Но он шел, замкнувшись в небытии.
Пришли на поляну. Расположились.
Николай, когда садился, как-то мертво, в пустоту, улыбнулся.
— Устал я от слов, — проговорил Михаил. — Разве это веселие? Надо что-нибудь свое, трупное.
Старику же стал неприятен Петя: он катался по траве, как бесенок, подбегал то к одному мертвецу, то к другому и дергал их за ухо. Но сам не получал от этого никакого удовольствия, и взгляд его был тяжелый, недетский, как у гиппопотама.
Впрочем, старику показалось, что у мертвечонка сквозь его неживые глаза пробивается все-таки нахальство.
— Ну, споем, — пробасил самоубийца.
Оказывается, под мышкой у него торчала гитара; старик раньше и не заметил этого.
— Пусть Петя, соло, — произнес кто-то из мертвецов.
Мертвечонок сел в центр круга; всюду на него смотрели друзья. Вдруг Петя запел. Рот его разевался до ушей, обнажая недетскую пасть; и было странно, что у трупа такой подвижный и раскрывающийся рот; оттопыренные ушки его раскраснелись от прилива ранее высосанной крови; личико он поднял вверх, к Господу; неживые глазки прикрыл и пел надрывно, с трудом, даже расширялись мертвые жилки на шее.
Что он пел, было непонятно; кажется, популярные песни; но не все ли это было равно?
Мертвецы сидели вокруг молча, насупившись, и словно застыли в нечеловеческом ожидании самого себя, мертвого. Между прочим, ходил слушок, что Петя единственный среди них позволял себе садизм при кровососании.
Остальным даже садизм был не нужен.
Сейчас все они устали от глупого человеческого языка, от болтовни, которой они обменивались в новинку, и цепенели, и цепенели и цепенели.
Мертвечонок неожиданно бросил петь, пусто и ни с
