Мэллу вышел к берегу реки, где жил раньше, и не узнал его. На месте его леса люди построили поселок городского типа и громадный комбинат по обработке древесины. Вода в реке умерла, и в ней больше не водилась рыба, которую Мэллу когда-то любил ловить. Трупы деревьев громоздились высокими штабелями. Лесопилка выла и гудела день и ночь, а бревна грузили в составы, воняющие мазутом, и увозили куда-то дальше, где тоже жили люди, а живого леса не было. И всюду отчетливо тянуло мертвечиной. Мэллу уже знал, что такое «мертвяки», знал, что это они убивают лес и уничтожают столько живого, сколько сумеют, — знал и ненавидел их. И боялся.
Осознав, что настоящий дом потерян навсегда, Мэллу ощутил тогда такое отчаяние, что его сердце чуть не разорвалось на части. Он потерял надежду, смысл жизни и всякий намек на радость. Он, в Старшей Ипостаси, сидел на перроне сортировочной железнодорожной станции, в слезах и смертельной апатии, когда к нему подошли сельские жандармы и спросили документы. Увидев картинно красивого подростка, они не догадались, что имеют дело с двоесущным. Они были люди, они были холуи мертвяков, они были во всем виноваты — злоба выдернула из Мэллу зверя, это дало жандарму право выстрелить в него пулей со снотворным и вызвать спецкоманду по отлову и отстрелу опасных животных. Пса, вернее всего, просто пристрелили бы в аналогичной ситуации; такого экзотического зверя, как молодая рысь, пощадили. Мэллу все-таки был очень пушистый и обаятельный внешне.
Сначала Мэллу отвезли в пригородный приют для бродячих собак. Первое время он ничего не ел и все лежал в углу вольера, ожидая смерти, но потом подрался с каким-то дурным псом. Драка за свою жизнь и убийство врага его немного встряхнули, но персонал приюта, убежденные собачники, стал считать его опасной и жестокой тварью. Поэтому, когда в приют за экспериментальным материалом обратились сотрудники Института Нейрофизиологии и Субмолекулярной Трансформации, Мэллу продали вместо пса, за гроши, с легким сердцем. Это было бы большим везением, если бы Институт курировала Лига, но он принадлежал некоему военному ведомству, не имеющему с Лигой никаких общих точек — посредников, как и прочих посторонних, не пускали на его закрытую территорию.
А людей с задатками Хозяев, по всей вероятности, не принимали на работу даже уборщиками. Впрочем, Хозяин и не выдержал бы порядков «почтового ящика», где проводились довольно жестокие исследования.
Сейчас шрамы от электродов на висках и за ушами Мэллу уже заросли шерстью, а все это мутное время бесконечной скуки, перемежаемой дикой болью, начало вылинивать, как старый подпушек, только мучили головные боли в дождливую погоду. Но тогда выносить человеческое отношение к себе было безмерно тяжело. Унизительно, мерзко и унизительно. Развлекали только стычки с людьми — если они удавались, а жизнь спас исключительно циничный разум.
— Диву даешься, какие кошки тупые, — говорил очкастый ассистент, когда ему очередной раз накладывали швы на руку. — Все тормозит, дубина, вообще не работает, совсем обучаться не может — зато агрессивности на десять собак хватит…
Так я тебе и обучился, думал Мэллу. Вы сначала устанавливаете рефлекс, как вы думаете, а потом убиваете, чтобы мозг препарировать — думаете, я не понимаю, что значит «фатальная операция»?! Так я тебе и показал, как я мыслю, жди!
— Трансформы, — говорил старый хрыч толпе молодых идиотов, показывая клетку, в которой лежал Мэллу в Старшей Ипостаси, — ни в коем случае не тождественны людям ни физически, ни психически. Эта субмолекулярная имитация внешнего вида человека у некоторых особей крупных млекопитающих играет роль мимикрии, являясь защитным механизмом, созданным эволюцией. Будучи по существу животными, трансформы имитируют внешний облик человека так же, как некоторые виды насекомых имитируют облик частей растений… Вы должны осознать, что между этой молодой рысью и юношей не больше общего, чем между палочником и сухой веточкой. То, что воспринимается нами как осмысленные действия, тоже имитация разума, цепочка сложных рефлексов…
— Трансформы были и продолжают являться оптимальным объектом исследований, — говорила сухая плоская человеческая самка парочке в форме с галунами. — Их организмы после трансформации представляют собой максимально достоверную модель человека, за исключением характерных для естественного вида трансформа физиологических частностей. Абстрактный гуманизм Лиги не только может лишить современную науку незаменимого полигона для изучения человеческих болезней и создания новых лекарственных препаратов… ваша организация тоже лишится идеальной возможности изучать действие… некоторых ваших новинок… Господин Курц, я надеюсь, вы напомните генералу Лингдому…
Мэллу тихо все ненавидел, иногда откликался на кличку Пушок, иногда — нет, и никогда не разговаривал и не спорил с людьми. Он не мог разговаривать с существами, пропитывавшими все вокруг тоской и болью. Разговаривать с большинством экспериментальных животных Мэллу тоже не мог: им было не до бесед. Изувеченные людьми калеки, в которых страдания выжгли разум Старшей Ипостаси, онемевшие, кусающие себе истерзанные лапы, только прибавляли Мэллу ненависти. Его потребность в общении отчасти удовлетворяла беленькая дворняжка, за которой длительное время только наблюдали, восторженная дурочка, обожающая людей, вывертывающаяся вон из кожи, чтобы им угодить, забавная бедолага, жившая в соседнем вольере.
— Как можно быть таким неблагодарным? — говорила она, когда людей не было поблизости, а Мэллу проявлял некоторый интерес к беседе. — Они же тебя приютили! Кормят! Прививку сделали от чумы! Алик со мной даже гулять выходит…
— Пальмочка, — говорил Мэллу, — знаешь, зайцы очень вкусные. Особенно голова, мозг, пока он еще теплый… жареная курица тоже ничего, если без перца…
Ничего больше он не хотел с ней обсуждать.
— Сегодня на обед овсянка будет, — говорила Пальма.
А потом люди ее убили током в тот момент, когда она спала в Младшей Ипостаси, потому что им было интересно, как выглядит ее мозг, когда она зверь. А Мэллу искалечил очкастого ассистента — очень жалел, что не до смерти, но так получилось.
И ему не успели отомстить, засунув живьем под нож, потому что той же ночью сторож впустил в виварий троих неизвестных, и они усыпили Мэллу пулей с наркотиком, чтобы увезти его к владельцу собачьих боев с тотализатором.
Поначалу Мэллу почти понравилось это место. Некоторое время его кормили очень хорошо; рубцы на голове начали затягиваться, боль мало-помалу ушла. Первый же бой дал возможность наконец поработать затекшими, ослабевшими от вынужденного безделья мускулами, настоящее удовольствие. Мэллу вспомнил, как дрался с бродячими собаками, и показал класс. Ошалелый от наркотиков, дурной от немотивированной пьяной ярости пес не вызвал у Мэллу никаких эмоций, кроме чистого наслаждения убийством, собственным превосходством и силой. В зале, конечно, и тогда были мертвяки и полумертвяки, но на тот момент отвращение и страх вытеснило чувство иллюзорной свободы, катарсиса хищника во время боя…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
