Читаем без скачивания Пять рассерженных мужей - Людмила Милевская

«Не бить же стоячую машину,» — приуныла я и припарковалась рядом.

Уже и выскочить собралась, но тут меня осенило: «А если там гоблины? Бог мой! Дуру меня заманили и…»

Рука сама потянулась к замку зажигания , но…

В этот самый миг из «Альфа Ромео» вышел изысканный, блистательный и сумасшедше элегантный мэн.

«Какой рост! Какая стать! Какой красавец! Не о таком ли мужчине мечтала всю жизнь?» — восхищённо поинтересовалась у себя я, без всякой надежды на ответ — передать не могу своего впечатления, остолбенела, онемела, потеряла дар речи.

Пока я, поражённая, беспомощно глотала ртом воздух, мэн даром времени не терял. Он уверенно подошёл к моему «Мерседесу», открыл дверцу, протянул мне руку и потрясающе красивым голосом сказал:

— Позвольте вам помочь.

Всегда считала себя светской дамой, но тут я (как это ни обидно) ударила в грязь лицом.

— Зачем? — спросила я, с ужасом констатируя, что веду себя как непроходимая дура, как дикий человек, как пещерная неандерталка.

Состояние для меня, умницы и красавицы, мучительное, невыносимое, противоестественное. Конечно же, с таким положением вещей я мириться никак не могла и тут же дала своему глупому поведению очень умное объяснение.

«Женщины любят прикидываться дурочками потому, — решила я, — что глупость усиливает красоту. Мужчина, увидев глупую женщину, автоматически считает её красивой. Умными остаются лишь те женщины, которым абсолютно нечего усиливать. Мне же работы здесь — непочатый край, только усиливай и усиливай!»

С таким объяснением я была на коне. Снова почувствовав себя светской дамой, повторила тот же вопрос, но с совершенно другими ощущениями.

— Зачем? — спросила я, сложнейшая натура, сумевшая в секундный отрезок общения вместить гигантскую мысль, полезную и философскую.

Совершенно очевидно, мужчина похвастаться таким богатством извилин не мог. Он просто стоял с протянутой рукой и примитивно ждал ответа. Уверена, ещё и глупой меня считал, не подозревая о своём скудоумии.

Впрочем, в дальнейшем выяснилось, что я была неправа, он оказался очень умен. Настолько умен, что сумел по достоинству оценить все мои удивительные и неповторимые качества, а ведь это дано лишь избранным. Но не будем забегать вперёд.

— Зачем? — спросила я, и он мне ответил:

— Вероятно у вас есть ко мне вопросы. Ведь не бесцельно же вы гоняетесь за мной.

«Он прав, — подумала я. — Цель должна быть, но о ней уже забыла. Не рассказывать же ему о своём желании влупить бампером „Мерседеса“ по багажнику „Альфа Ромео“. Глупость, конечно, усиливает красоту. но во всем нужна мера. О чем же тогда я должна ему рассказать?»

— Мне показалось, что вы за мной следите, — брякнула я, выходя из машины и сражая его своими прелестями.

Думаю, у бедняги ноги подкосились, когда развернула я перед ним свой бюст. Он отступил и, неумело скрывая под удивлением робость, воскликнул:

— Я за вами слежу? Это вы за мной следите!

— С чего вы взяли? — коварно повела я бедром.

Он нервно сглотнул:

— С тех пор, как мы повстречались, я все время был впереди, вы же на пятки мне наступали. Так кто же за кем следит?

На этот раз я решила сразить его оригинальностью мысли, а потому сказала:

— Кто за кем следит? Ответ очевиден: вы за мной, нас рассудит любой. Вы следите за мной, причём делаете это искусано.

Мэн опешил, но, мгновенно идею оценив, расцвёл и, довольный собой, спросил:

— Вы полагаете?

— Да, полагаю. То, что вы опасно умны, сразу бросается в глаза.

Обычная фраза, а сколько симпатий рождает она. Попробуйте, не промахнётесь. Лично я не промахнулась. Он одарил меня полувлюбленным взглядом и спросил:

— Могу я представиться?

— О, да! — с готовностью воскликнула я.

Он боднул чубом воздух и сообщил мне то, от чего у любой подогнулись бы колени — в этом смысле не исключение и я.

— Мишель Робэн, потомок старинного рода, вернулся на родину с целью найти ту единственную, которая скрасит скучные вечера перед камином в моем родовом замке под Парижем, — сказал он, и в глазах у меня потемнело.

От радости, разумеется.

«Он же холост!» — подумала я и тоже представилась:

— Софи Романова младшая. Комментарии, думаю, излишни.

— О, да! — он приосанился, ещё раз пространство боднул и воскликнул:

— Могу я надеяться на ужин с вами?

— Другому бы отказала, но вам — никогда!

Глава 28

Пообедали мы в китайском ресторанчике. Эти китайцы — малые дети — вся подряд тянут в рот, от червей до…

Но ничего, было вкусно. Хотя, голод, должна сказать, научит есть и гусениц и тараканов, голод, он и не такому научит… В Китае знают, что такое голод. Не потому ли так славится китайская кухня?

Однако мне милее наша, простая и обильная, но и китайцев не стоит осуждать, ведь в истоках любых изощрений лежит дефицит. Изощрённость разврата рождается дефицитом ощущений, изощрённость ума рождается дефицитом средств, изощрённость рекламы — дефицитом покупателей и т. д. и т. п.

Так и с теми китайцами. Уж они наизощрялись. В основном меня спасала диета, на которую я ссылалась при каждом новом блюде. Диета и беседа.

Беседа меня не только от китайской кухни спасала. Мишель Робэн явно порывался чем-то поинтересоваться. Настойчиво, должна заметить, порывался. Думаю, в милиции ему сообщили, кто так покорёжил его очаровательный автомобильчик…

Нет, имени моего в милиции точно ему не называли, поскольку не так я глупа, чтобы оформлять «Мерседес» на себя. Оформила на друга «чернобыльца» — пошлину не хотела платить. Так все нормальные люди поступали, пока государство не спохватилось и льготы не отменило. Теперь-то многие горюют, вспоминая те светлые времена, но дело в другом.

Имя моё Мишелю в милиции не сообщили, зато не могли не назвать номер моего «Мерседеса», жестоко разделавшего его «Альфа Ромео».

Уж об этом сразу сообразила я, как только мы в ресторан вошли. Мгновенно заподозрив, что Мишель о «Мерседесе» моем выспрашивать начнёт, я, как настоящая русская женщина, тут же завела разговор о политике — вот где бескрайнее поле для самоутверждения. Как править страной и с кем этой стране дружить знает каждый, и любой с удовольствием надаёт советов.

Не скупилась и я, работая языком так, что Мишель и слова вставить не сумел, все молчал да уму моему дивился.

Едва с политикой было покончено, я сразу к армии перешла. Мой собеседник к тому времени если какие вопросы и имел, так намертво о них забыл. Да и как тут не забыть, когда столь важные и интересные темы поднимаются.

Кстати, в связи с армией ему тоже было что сказать. На свою беду, он имел глупость похвалить американских солдат. Легко представить как болезненно я отреагировала:

— Ха-ха! Американские военные — бравые парни! С блеском побеждают только в компьютерных войнах. Вопрос об отступлении первым появляется в их головах, даже если они плотно окружены.

Он открыл рот, видимо собираясь возразить, чего я, как женщина, не могла позволить. Он хотел возразить, и вот тут-то меня понесло. Откуда неведомо такой нахлынул патриотизм, что я ни с того ни с сего вдруг русских мужчин начала славить.

— То ли дело наши мужики! — воскликнула я. — Наши мужики наступают даже тогда, когда по всем правилам пора сдаваться! Хоть гневом, хоть заботой русского мужика окружи, все равно он в бой рвётся!

— Какие интересные мысли приходят в вашу голову, — восхитился Мишель.

— К любому эти мысли пришли бы, если бы он трезво глянул на моих подруг. Вот взять хотя бы Тосю. Уж чем только не окружала своего Тасю она, Тася же, кобель, не сдаётся и лезет то на рожон, то под юбку. У Тоси тьма подруг, так что в юбках дефицита нету. А Тамарка? Моя Тамарка!

И я едва не захлебнулась, потому что о Тамарке очень много могла сказать.

И сказала!

— Моя Тамарка! — начала я, собираясь, никаких подробностей не страшась, внедриться в её тоскливую жизнь, полную бесцельных событий и опасных приключений. — Моя Тамарка просто кенгуру!

Он удивился:

— Кенгуру? Почему же?

— Да потому, что мужа своего всю жизнь в сумке носит. А он нелёгкий. Такое нервное истощение на этой почве у неё. С Тамаркой же общаться страшно, так наэлектризована она. Как увидит меня, так сразу кричит: «Мама, ты невозможная!». А ведь могла бы и помолчать, потому что ей есть с кем сравнивать — двадцать лет на горбу своего невозможного Даню носит!

— Двадцать лет?! — ужаснулся Мишель. — У вас такая взрослая дочь?

— Да нет, это подруга. Моду взяла мамой меня называть. Тепла ей в жизни не хватает. Носит Даню на горбу…

— Вы же говорили, что в сумке, — напомнил он.

Я отмахнулась, к чему, мол, придирки:

— И на горбу, и в сумке, где только не носит его она, а он как был лежебока, так и остался. То же и у бедной Розы. Паразиту-Пупсу она регулярно свою кровь сдаёт!

Мишель ужаснулся:

— Каким образом?