– Не умереть, а жить ты должен ради меня, – возразила графиня, – я ведь люблю тебя, люблю так, как не любила еще ни одного мужчину.
Ее уста коснулись его уст, а белые пальцы зарылись в его темных локонах.
В таком положении их застал ее муж, неожиданно вошедший в ее будуар.
Первым побуждением Шувалова было броситься на дерзкого холопа своей жены и растоптать его ногами, но она с достоинством, какого он в этот момент меньше всего от нее ожидал, встала ему навстречу и потребовала от него объяснений:
– Как может граф Шувалов, фаворит императрицы, осмелиться без доклада войти в мою комнату? – холодно и властно начала она.
– Я думал... я не знал... – запинаясь пробормотал в замешательстве галантный супруг.
– Тем лучше, – резюмировала она с тонкой иронией, – тогда теперь ты узнаешь, что я не та женщина, которая позволит безнаказанно себя оскорблять, и что я, следуя высокому примеру Елизаветы, тоже захотела когда-нибудь испытать, что значит покоиться в объятиях раба, ибо ты, вероятно, отдаешь себе отчет в том, что ты сам тоже всего лишь раб своей царственной возлюбленной, как этот красивый юноша здесь раб мой.
– Неверная, и ты еще осмеливаешься надо мной насмехаться, – закричал Шувалов, впрочем, тут же беря себя в руки. – Ну ладно, ты еще узнаешь меня!
Графиня сделала еще шаг в его сторону и затем начала громко хохотать. Этот смех еще больше лишил негодующего мужа присутствия духа, чем до того ее спокойное величие. Он пробормотал несколько невразумительных слов, и жена указала ему на дверь.
– Немедленно оставьте меня, господин граф, – приказала она со спокойной улыбкой, – или даю вам слово, что завтра же расскажу императрице об этой сцене.
– Ты могла бы...
– Я могла бы столь наглядно обрисовать Елизавете пламя вашей ревности, сударь, что она наверняка отослала бы вас в Сибирь несколько поостыть.
Шувалов гневно топнул ногой, но ему не оставалось ничего другого, как подчиниться; стоило б только Елизавете узнать хоть об одной искорке его чувства к другой женщине, пусть даже эта другая – его законная жена, и ему было бы несдобровать. Он хотел уйти, не удостоив свою супругу даже взглядом, однако так просто отделаться ему не удалось.
– Какая невоспитанность, сударь, поблагодарите же меня за урок, который я вам преподала, – с издевкой промолвила, задерживая его, графиня, – поцелуйте мне руку, это вам всегда дозволяется.
Шувалов галантно поднес к губам кончики ее пальцев и затем, преследуемый язвительным смехом своей коварной маленькой жены, поспешил ретироваться из ее будуара.
3
Тысяча и одна ночь в Москве
Унылый дождливый день поздней осени, свинцовое небо тяжелым грузом лежит на крышах домов и нескончаемыми струями хлещет землю, потоки желтой от глины воды текут по московским улицам, а ураганный ветер время от времени трясет и сгибает исполинские тополя перед слободой, точно березовые веники в русской бане. В теплых уютных покоях императрица Елизавета сидит у клавесина и скучая перебирает пальцами клавиши. Она уже в шестой раз сменила туалет, в десятый поколотила свою собаку и теперь с глубоким безразличием слушает болтовню графини Шуваловой о последних событиях и тайнах высшего света. Очаровательная маленькая гофдама во время этого неблагодарного занятия сидит на расшитой скамеечке у ног своей всесильной подруги и выглядит настолько вызывающе-радостной, что царицу это в конце концов начинает бесить.
– Ты чем-то, похоже, очень довольна, Лидвина, – начала она, резким диссонансом обрывая свою игру.
– Отчего же мне не быть довольной, ваше величество, – ответила маленькая благоразумная змея, – коль скоро вы так милостивы ко мне.
– А я вот счастлива только когда влюблена, – вздохнула Елизавета. Теперь графине сразу стала ясна причина дурного настроения монархини, которое она до этого момента объясняла отвратительной ненастной погодой. Ибо в конце концов всегда наставал день, когда прекрасная деспотиня оказывалась невлюбленной, когда, несмотря на могущество императорской власти и женские чары, совмещенные в ее персоне провидением, она чувствовала себя несчастной. За словами императрицы последовала небольшая пауза, во время которой две женщины пытливо смотрели друг на друга; затем Елизавета положила ладони на плечи своей фаворитки и промолвила:
– А правду говорят, что ты влюблена, Лидвина, влюблена в одного из своих холопов?
Маленькая графиня постепенно залилась краской до кончиков ушей.
– Ну что в этом особенного, чтобы так конфузиться, – меж тем продолжала царица, – если он, конечно, красив. Он красив?
– Да, ваше величество, но это не самое главное, – запинаясь проговорила придворная дама в неописуемом замешательстве.
– Вот как? Не самое главное! Стало быть, этот холоп настоящее чудо света! – воскликнула Елизавета, любопытство которой было возбуждено еще сильнее.
– Он не только самый красивый мужчина, какого я когда-либо видела, – ответила графиня, – но еще и получил изящное образование. Он прекрасно поет, и в пении его заключена какая-то чудодейственная колдовская сила.
– Тебе можно позавидовать!
– О, и это все еще не самое главное.
– То есть?
– Я нашла в нем что-то такое, чего до сих пор не знала.
– И что же ты нашла?
– Любовь!
– Любовь! – эхом отозвалась Елизавета.
– Никакое счастье не могло бы сравниться со счастьем быть любимой, – воодушевленно воскликнула маленькая графиня.
– Странно, – пробормотала Елизавета, сосредоточившись на какой-то мысли, – об этом я еще никогда не задумывалась, однако внутренний голос подсказывает мне, что ты права, мужчины нашего круга не умеют любить, и воистину печально все время только давать и никогда ни от кого не получать. А твой холоп, стало быть, тебя любит?
– До безумия!
– А ты?
– Я? – графиня, казалось, опомнилась.
– Ты? Ты тоже любишь его?
– Даже не знаю, я знаю только, что еще ничего на свете так не занимало меня, как страсть этого сына природы, напоминающая бурю в степи. Но боюсь, придет время, когда несчастный наскучит мне вместе со своими прекрасными и благородными чувствами.
– Неблагодарная, – воскликнула царица.
– Я не могу притворяться, – засмеялась придворная дама, – я сама удивляюсь, что к этому мужчине, который без сомнения достоин был бы целиком завладеть сердцем всякой женщины, я испытываю только своеобразное любопытство. Да, бывают мгновения, когда меня это трогает до слез, но, возможно, лишь потому, что я так остро ощущаю, что он в тщетном безрассудстве растрачивает свои чувства на женщину, которая, пожалуй, способна их оценить, однако не в состоянии на них ответить.
Царица покачала красивой головой, поднялась, подошла к окну и долго всматривалась в струи проливного дождя и в серый туман, собиравшийся в какие-то фантастические фигуры.
– Я хочу познакомиться с твоим холопом, – внезапно произнесла она.
– Велеть ему явиться? – спросила графиня, обрадованная тем, что отыскала хоть что-то, способное увлечь ее высокую подругу.
– Нет, нет, не сегодня, – ответила царица.
Снова воцарилась пауза.
– Этот несносный дождь, – промолвила Елизавета, – никакой возможности даже прокатиться верхом.
– Почему же не прокатиться, – воскликнула придворная дама, – если ваше величество решит облачиться в мужское платье, которое так вам к лицу. Я до сих пор не могу забыть вечер иллюминации.
– Правда? – тщеславная женщина обвила руками шею своей фаворитки и нежно поцеловала ее. – Ты, однако, права, давай нарядимся казаками и поедем гулять верхом.
– Мне тоже нужно быть в мужской одежде, ваше величество? – попыталась увернуться графиня. – На подобное можно отважиться только при высоком росте и вашей стройности, я же буду производить просто ужасное впечатление!
– Но если я так хочу, Лидвина, – сказала Елизавета.
Графиня вздохнула и подчинилась. Женщины быстро совершили над собой необходимые метаморфозы и после этого, эскортируемые лишь одним верховым конюхом, вскочили на лошадей и пустились вскачь. Небо проявило галантность, тотчас же перекрыв по этому случаю все свои шлюзы; капало только с крыш и деревьев, когда две прелестные амазонки скакали по древнему почтенному городу. На обратном пути они проезжали мимо дворца князя Куракина и к своему изумлению увидели, что вся улица перед ним запружена разгоряченной и бесчинствующей толпой народа.
– Что здесь происходит? – остановив коня, спросила царица дородную, крепко сбитую бабу, энергично ораторствующую в кругу работников.
Дворецкий князя Куракина приказал забить плетьми до смерти крепостного человека, – выкрикнула баба из гущи народа, – поэтому вся прислуга собралась вместе и с помощью удалых людей осадила князя и дворецкого – этого кровопийцу, этого проклятого тирана – в комнате князя, где заперлись оба негодяя.
