Так что, дурки неприкосновенны. Для всех, кроме меня. И в принципе, это справедливо: кто ж виноват, что один человек живёт и здравствует, а другой от глотка воды теряет голову? Никто. И поэтому я отправляюсь в бой один. Всегда один.
Сеппин мог меня смять без особого труда. Правда, стамеска перед этим завязла бы в теле Баллига, моём «панцире», а поскольку на кулачках шансов выиграть не было, в тот приснопамятный вечер деревянщик легко мог найти упокоение от поцелуя моей шпаги. Но не нашёл. Потому что я, если честно признаться, немного струсил.
Не люблю драться насмерть. Пьяные потасовки не в счёт: это всего лишь отдохновение души и тела. А вот когда в ход идёт острая сталь... Не люблю. Умею, не испытываю особых сердечных мук и других неприятных ощущений при виде пролившейся крови, но ненавижу. Ещё в детстве отец рассказывал, что убивать себе подобных следует только в том случае, если иного выхода нет. Например, когда тебе самому грозит смертельная опасность — тогда просто не стоит раздумывать. Но если ситуация «заморожена», нужно приложить все силы, чтобы заставить её таять в нужном направлении.
Я читал все оттенки чувств, наполняющих деревянщика в те минуты. Ощущал его боль и отчаяние, как свои собственные. Терялся вместе с ним в круговерти образов, поменявшихся местами и исказивших настоящее до неузнаваемости. Но, как в большинстве болезней можно найти путь к исцелению, «водяное безумие» тоже поддаётся управлению. Если отыщешь ту ниточку, на которой сознание удерживается от прыжка в бездну.
У Сеппина была такая ниточка: сомнение, а успел ли он сделать всё, что должен был. То есть, успел ли он обезопасить от нищеты и себя самого свою семью. Как только я прочитал это сомнение, можно было выдохнуть и отпустить свой собственный страх — страх взять на себя гибель безвинного человека. А потом началось долгое и мучительное возвращение деревянщика домой из леса безумия.
Слово за словом, фраза за фразой я продирался через нагромождение заблуждений, в обычное время прятавшихся где-то на дне сознания мужчины, оставшегося наполовину ребёнком, и наверное, потому способным создавать из дерева вещи сродни сказочным чудесам. Чего там только не было... И каждую тень должно было заметить, отловить, прочитать и правильно осознать, чтобы следующей увещевающей фразой не испортить положение, а улучшить. Тяжёлая работа. Подозреваю, что некоторые из моих предшественников в подобных случаях не тратились, сразу обнажая оружие. Почему я не последовал их примеру? Не знаю. Наверное, из скупости. Ну да, мне так мало попадается поводов для применения вдолблённых в голову знаний, что я радостно хватаюсь за каждый из них. Потом жалею, конечно. Но недолго. Вот и с Сеппином жалел — ровно до той самой минуты, когда посветлевшие глаза ослепили меня своим покоем...
— Ну дык... Вон сколько урону. А вы на нас думаете, верно?
Я вздохнул и почесал за ухом.
— А что, и в самом деле, вы подожгли?
— Да нечто мы совсем дурные, dan Смотритель, чтобы собственный дом рушить! — оскорбился деревянщик.
Вообще-то, дурные. Дурки, как их и именуют в Антрее. А меня, соответственно, называют придурком. Но я не обижаюсь, поскольку действительно состою «при дурках».
— Не оправдывайся, я знаю, что вы не виноваты.
Сеппин облегчённо выдохнул. Знаю, почему: проступки подлежали наказанию, и это правило я никогда не преступал. Было дело по первости, когда прощал всё, что ни попадя, но... Столкнувшись с тем, что мои серьёзные и справедливые требования не принимаются к исполнению, слегка озверел и ужесточил дисциплину. Самому было тошно от собственной «жёсткости», но пользу сии страдания принесли: теперь любое моё слово, сказанное холодным тоном, почитается приказом.
— А для тебя лично работёнка образовалась.
Деревянщик обрадованно навострил слух.
— Снимешь всю эту погорелость и сделаешь новую облицовку. Согласен?
Можно было не спрашивать: что ещё доставит истинное удовольствие мастеру, как не любимая работа?
— Как не сделать, сделаем! Только я бы сам доски пилил, если dan Смотритель не против: тут же надо узор будет точно подбирать, чтобы каждый завиток на своём месте был, а не вразнобой.
— Да, да... Пили сам, конечно. Я договорюсь, чтобы нужную древесину доставили. Только ты сначала сам определись, что тебе потребуется.
— Да не так уж много, dan Смотритель! Только молодняк не подойдёт, нужно будет стволы старше пятидесяти лет подобрать, да не полевые, а из той части леса, где... — увлечённо начал Сеппин, но я устало махнул рукой:
— Позже, хорошо? Запиши, если сможешь. А для начала убери всю гадость: у меня голова от этого запаха болит.
— Как пожелаете, dan Смотритель!
Деревянщик бодро потопал за надлежащими инструментами, а я вернулся в кабинет, где застал... Своего подчинённого, бегающего от работы при каждом удобном случае.
Олден, запыхавшийся и раскрасневшийся, попытался сделать вид, что сидит в кресле уже битый час, дожидаясь меня. Понимал, конечно, что все попытки будут напрасными, но надежды окончательно не терял. Правильный подход, кстати: делать вид, что всё прекрасно, когда напротив, всё ужасно. Сам иногда им пользуюсь.
Я медленно и величаво (не знаю, как выглядит со стороны, и знать не хочу: мне всегда было довольно внутреннего ощущения) проследовал к своему месту, устроил пятую точку поудобнее, откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди, придавая устремлённому в пространство взгляду выражение скорбной снисходительности.
Веснушки на перебитом носу Олли немного подумали и спрятались в меленьких складочках, когда маг наивно сообщил:
— Не ожидал встретить тебя сегодня, и особенно здесь.
— Да, такой уж я непредсказуемый и внезапный... Но речь не обо мне, имеющем законное основание для отлынивания от несения службы. А вот почему другие персоны не находятся там, где должны находиться, мне бы хотелось знать. Очень.
Олден прищурился, стараясь выглядеть невинно оскорблённым:
— Вообще-то, раз уж ты в настоящее время освобождён от службы, твоё появление в Приюте может расцениваться лишь как частный визит.
Прав, мерзавец. Но когда я отступал перед превосходящими силами противника?
— Да, частный визит единоличного владельца, требующего отчёт о делах у нанятого слуги.
— Это кто здесь слуга?
— Показать пальцем?
Олден не на шутку обиделся, хотя я не солгал ни в одной детали: он — мой слуга. В отношении Приютских дел. И состоит на должности лекаря, призванного следить за состоянием содержащихся в Приюте людей. Получает за это жалованье, кстати, в отличие от меня. И не только за это.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
