обитатели задохнулись бы. Или он бы развевался на ветру, как сигнализирующий капитуляцию гигантский белый флаг над нашим домом с его вдовьей дорожкой. Проще сказать, что мама очень переживала. О том, как отреагируют соседи. Надломлюсь ли я под их пренебрежительными взглядами, от их жестокой нетерпимости? Она переживала из-за того, что я могу быть такой же, как другие девочки-подростки: мягкосердечной и уязвимой. Она переживала, как бы я не оказалась больше мифом и призраком, чем существом из плоти и крови. Она переживала за мой уровень кальция, уровень белка и уровень начитанности. Она переживала, что не сможет защитить меня от всего того, что причинило боль ей самой: от потерь и страха, от страданий и любви.
В особенности от любви.
Той весной, когда перестали идти дожди, бὀльшую часть дня мы с Кардиген валялись на жухлой траве во дворе и делали вид, что занимаемся, в то время как Кардиген развлекала меня рассказами о своем новом ухажере.
В свои юные пятнадцать лет моя лучшая подруга, мисс Кардиген Купер, была отлично осведомлена о сложностях физической любви. Джеремайя Флэннери, тот мальчишка, что когда-то ботинком раздавил крыло птицы, был ее последним объектом.
– Бедняга по пятам за мной ходит. – Кардиген фыркнула. – Видела бы ты, как он на меня смотрит. Приходится буквально вытирать ему слюнявый подбородок и только потом целовать. Это так трогательно. – Она лукаво улыбнулась. – Обожаю.
Я засмеялась, а потом попыталась разобраться в беспорядочных конспектах Кардиген по алгебре.
Мама переживала и за мое образование. Она строила мое домашнее обучение на основе небрежных записей Кардиген.
– Это пять или три? – спросила я.
– Понятия не имею. По-моему, похоже на «Р». – Кардиген выгнула спину, как кошка, и вскинула руку к глазам, заслоняя их от солнца. Я закатила глаза. Шел конец апреля, и до годовых экзаменов оставалось совсем немного, но Кардиген, кажется, была вполне довольна своей средней оценкой «удовлетворительно».
Мама стояла на переднем крыльце и мыла окна, методично выводя мыльные круги, как вдруг из-за угла вылетел Генри и закричал:
– Пинна бо-бо! Пинна бо-бо!
От страха его глаза были широко раскрыты. Труве с бешеным лаем несся следом.
Выронив мыльную губку, Вивиан одним прыжком сбежала с крыльца и бросилась на задний двор, а Генри, оставшись на месте, похлопывал себя ладонями по ушам. «Вот и все, – думала моя мама, пока бежала. – Вот почему любить не надо. Если бы я не любила, тогда, что бы я там ни обнаружила, даже нечто кошмарное, больно не будет».
Примчавшись на задний двор, мама увидела нас с Кардиген – мы безмятежно валялись на траве. Она нагнулась, схватила меня за руку и рывком поставила на ноги.
– Что произошло? – спросила она, лихорадочно оглядывая меня в поисках травм.
– Ничего, – ответила я, недоуменно моргая.
Вивиан опустила руки, вдруг осознав, как бешено бьется у нее сердце и как жадно она глотает воздух.
– Точно? – спросила она.
Мы с Кардиген переглянулись.
– Ну да. Мы в порядке. А ты?
Мама еще раз внимательно осмотрела меня и отвернулась.
– Прости. Я подумала… Неважно. – Она вздохнула. – Вам чего-нибудь принести, девочки? – спохватившись, поинтересовалась мама.
Я помотала головой.
«Вот и хорошо», – наверняка подумала она и зашагала обратно к Генри, который торопливо рисовал мыльной водой карту окрестностей на переднем крыльце.
Тут мы с Кардиген увидели, как к дому Мэриголд Пай подъехало такси. Из него вышел мужчина. Он вытащил из багажника видавший виды чемодан и вяло махнул рукой отъезжающему таксисту. Гость Мэриголд Пай всегда носил в заднем кармане брюк потрепанный дневник. Этого я тогда еще не знала.
Снедаемая любопытством, я бросилась с холма вниз и, спрятавшись за придорожным кустом сирени, принялась наблюдать. Мужчина медленно шел по ведущей к дому Мэриголд дорожке и молча разглядывал тихие окрестности. Он остановился на секунду, заслонил глаза от солнца и посмотрел вверх на наш дом на вершине холма. Клянусь, он увидел меня за кустом сирени, перед тем как продолжить путь к дому Мэриголд.
Дверь за ним закрылась, а я побежала вверх, к Кардиген – она была озадачена.
– Как думаешь, кто это? – едва отдышавшись, спросила я.
Кардиген пожала плечами.
– Но какой красавец, не находишь? – заметила Кардиген.
Я бросила взгляд вниз, к подножию холма, потрясенная тем, что мужчина меня увидел. Понравилась ли я ему?
– Ой, – пробормотала я и зарделась. – Даже не знаю.
Много лет назад, когда семья Эмильен была еще в полном сборе и жила на съемной квартире в Борегардовом «Манхэтине», Маман немало времени уделяла поиску лоскутков для стеганых одеял на приданое дочерям. Одеяла следовало приложить к искусному ручной работы trousseaux[48], вместе с кружевными наволочками и тяжелым столовым серебром. Необходимо было также поделить их поровну между тремя дочерями, а не оставлять в наследство последней из живущих, однако Эмильен давно уже убедилась в том, что жизнь далека от идеала.
Каждому одеялу было дано говорящее имя, и спустя годы каждое должно было оказаться на нужной постели: «Блестящие надежды» для Вивиан до Джека, «Тропинка осыпалась» – после, «Голубка в окне» для меня и «Шальное одеяло» для Генри.
Сама Эмильен укрывалась простыми шерстяными одеялами.
Расправляя одеяло на постели Генри, Эмильен старалась ничего не задеть. Теперь в доме хозяйничала Вивиан, но Эмильен иногда все же находила себе физическую работенку – это помогало ей скоротать время и отвлечься от нежеланных мыслей. Краем глаза она заметила нечеткий мужской силуэт, освещенный узким треугольником солнечного света. За тридцать шесть лет, что прошли после его смерти, она уяснила, что чем меньше на него обращаешь внимания, тем громче говорит призрак Рене. Если бы Эмильен взглянула на него, то увидела бы место, где раньше был рот. Кажется, в это время он что-то кричал и яростно жестикулировал, показывая за окно.
Она же, последний раз взбив подушку, с заправской стойкостью прошла прямо сквозь привидение в углу, даже не помедлив, чтобы разузнать, что оно пыталось сообщить на этот раз. Если бы она это сделала… Ну, не стоит терзаться из-за если бы да кабы.
«C’est la viе», – как сказала бы она.
Внизу Эмильен застала Генри: он сидел за обеденным столом и слизывал с ложки глазурь. Они тоже были здесь. Все трое: Рене, ходивший за ней по пятам, Марго и канарейка Пьерет. Еще появилось темноволосое дитя с густыми бровями и потрескавшимися губами, которого Эмильен раньше не видела. Девочка провела рукой по коллекции старинных чайничков на дубовом комоде, ощупывая фарфор своими прозрачными пальчиками.
Но дело не только в том, что они были здесь. С этим она свыклась, как свыклась с неугомонным чириканьем Пьерет, изувеченным лицом Рене и дыркой в груди Марго в том месте, где раньше билось сердце. Весь ужас был в том, что Генри с ними говорил.
Точнее, говорить он мог только
