В шкафу в приемной обнаружился большой фруктовый бисквит, который Хелен только что испекла, чтобы нам было чем заесть чашку кофе между вызовами. Я положил его на тарелку, захватил нож с вилкой и вернулся в квартирку.
— Вот, пожалуйста, — сказал я, ставя тарелку с бисквитом на стол. — Угощайтесь, а пообедаете позже.
Тут я услышал шаги на лестнице, и в комнату влетел Зигфрид.
— Колем Бьюканан — Зигфрид Фарнон, — представил я их друг другу. Они обменялись рукопожатием, а затем Зигфрид дрожащим пальцем показал на плечо молодого человека.
— А это еще что, черт подери?
Колем улыбнулся своей обаятельной улыбкой.
— Мэрилин, моя барсучиха.
— И вы намерены держать это животное здесь?
— Совершенно верно.
Зигфрид сделал глубокий вдох, выпустил воздух через нос — очень медленно — и ничего не сказал, а только продолжал сверлить взглядом нашего нового помощника.
Молодой человек непринужденно рассказывал о том, как проходил практику, упомянул, до чего он рад, что будет жить в таком симпатичном городке, как Дарроуби, заговорил про сад.
Тем временем он принялся за бисквит; но даже не взял нож, а машинально отламывал кусок за куском, продолжая говорить:
— Какая великолепная глициния! Красивее я не видывал. И такой прелестный снегирь, а на вашей яблоне я видел обыкновенную пищуху, они теперь такая редкость! — И сунув в рот кусок, нашпигованный изюмом, вдруг воскликнул: — Да это же черный дрозд-альбинос вон на той ветке! Какой красавец!
Зигфрид — завзятый натуралист и орнитолог, и при нормальных обстоятельствах этот разговор его увлек бы, но теперь он молчал и только переводил взгляд с барсука на собаку, а с собаки на быстро исчезающий бисквит.
Наконец Колем собрал пальцами последние крошки — по-моему, он попросту не замечал, что ест, — и отвернулся от окна.
— Очень вам благодарен. А теперь, если можно, я распакую чемодан.
Я сглотнул.
— Очень хорошо. Увидимся попозже.
Мы спустились на первый этаж, и Зигфрид потащил меня в пустую приемную.
— Что, черт подери, на нас свалилось, Джеймс? Помощник с чертовым барсуком на шее! И собачище ростом с осла!
— Ну… да… Но он производит симпатичное впечатление.
— Пусть так, но и очень странное. Разве вы не заметили? Он умял весь бисквит!
— Да, я заметил. Но он изголодался — ничего не ел со вчерашнего дня.
Зигфрид уставился, на меня.
— Не ел со вчерашнего дня? Вы уверены?
— Практически. Но он сам толком не знал.
Мой партнер застонал и ударил себя ладонью по лбу.
— Боже мой! Нам следовало бы сначала с ним встретиться, а уж потом приглашать. Но университет дал такие блистательные отзывы. Я полагал, что ошибиться мы не можем.
— Как знать. Не исключено, что он умеет работать, а ведь это главное.
— Ну, будем надеяться, хотя он чертовски странный тип, и я предчувствию, что из-за него будет много хлопот.
Я промолчал, однако дурных предчувствий у меня тоже хватало. Джон Крукс при всех своих выдающихся способностях в остальном был обычным приятным человеком, но в его темноглазом преемнике ничего обычного не замечалось.
Размышления прервал телефонный звонок. Я взял трубку, принял вызов, а потом обернулся к Зигфриду.
— Звонил Майлс Хорсли. У него первый отел.
Мой партнер кивнул, задумчиво пожевал губами и решительно взмахнул пальцем.
— Прекрасно. Пошлем нашего нового помощника. Вот посмотрим, как он работает, и все сомнения разрешатся сами собой.
— Погодите, Зигфрид, — перебил я. — Он же только-только получил диплом, а это Майлс Хорсли. Он настоящий знаток и по пустякам к нам обращаться не стал бы. К тому же — молодая корова. Первый отел. Случай может оказаться очень сложным. Так не лучше ли все-таки поехать мне?
— Нет! — Зигфрид энергично мотнул головой. — Я хочу проверить этого типа в деле. И чем скорее, тем лучше. Покричите-ка его.
Колем выслушал инструкции с полным хладнокровием и тихонько насвистывал, пока мы показывали ему дорогу по карте. Потом повернулся к двери, и Зигфрид напутствовал его напоследок:
— Работа может оказаться трудной, но не возвращайтесь, пока корова не растелится. Вы поняли?
У меня кровь в жилах похолодела, но Колем и глазом не моргнул, а бодро помахал и зашагал к своей машине.
Зигфрид повернулся ко мне с угрюмой улыбкой.
— Возможно, вы сочли меня излишне строгим, Джеймс, но я не хочу, чтобы он вернулся через полчаса и заявил, что положение плода слишком уж неправильное, так не возьмемся ли за это мы сами. Нет! Сразу на глубину, и никаких нежностей. Наилучший способ.
Я пожал плечами. Оставалось надеяться, что молодой человек умеет плавать.
Уехал он около половины шестого, и к половине восьмого я пришел в полное изнеможение. Мне мерещилось, как злополучный новичок извивается на полу коровника, с ног до головы вымазавшись в крови и навозе. Я поймал себя на том, что поглядываю на часы каждые пять минут, и чувствовал, что вот-вот начну метаться по комнате, но тут вошел Зигфрид с собачкой, которой надо было зашить рваную рану на боку.
— Ну как Бьюканан? Справился? — осведомился мой партнер.
— Не знаю. Он еще не вернулся.
— Не вернулся? — Зигфрид посмотрел мне прямо в глаза. — Значит, что-то не так. Зашьем-ка псину, а потом вам или мне надо будет съездить туда и посмотреть, что происходит.
Я сделал песику анестезию в полном молчании, и Зигфрид начал обрабатывать рану тоже в полном молчании. Я знал, что оба мы думает об одном и том же: послать необстрелянного новичка было большой ошибкой. Зигфрид накладывал швы, но я заметил, что и он скашивает глаза на циферблат часов.
Шел уже девятый час, когда дверь операционной открылась и вошел Колем Бьюканан. Игла замерла в пальцах Зигфрида. Он посмотрел на молодого человека:
— Ну как?..
— Боюсь, отелиться она никак не могла, — ответил Колем. — Маленькая корова, большой теленок с заворотом головы на сторону. В самой глубине, куда добраться было невозможно. Помочь отелиться я не мог никак.
Зигфрид покраснел, и в его глазах вспыхнул опасный огонь.
— И?
— И я сделал кесарево сечение.
— Что? Что вы сделали?
Колем невозмутимо улыбнулся:
— Кесарево сечение. Ничего другого не оставалось. Теленок был жив, и об эмбриотомии вопрос не вставал.
Зигфрид смотрел на него, разинув рот.
— Скажите… что… как…
— Без всяких накладок. Когда я уезжал, корова уже встала и выглядела хорошо, а мы получили чудесного живого теленка.
— Ну… ну… — Мой партнер, казалось, лишился дара речи: в пятидесятые годы кесарево сечение коровам делалось крайне редко. Но в конце концов врожденное чувство справедливости взяло верх над всем остальным.
