Читаем без скачивания Истории, рассказанные у камина (сборник) - Артур Дойл

VI

Посмертные письмена известных писателей (Оскар Уайльд, Джек Лондон, лорд Нортклифф{107}, Диккенс, Конрад{108}, Джером)

Время от времени через медиумов к нам попадают послания, которые приписываются людям, получившим известность. Обычные критики, как правило, отвергают их, основываясь на общем предположении, что такого просто не может быть, и все это полная ерунда, тем самым привнося такое же отношение к отдельным случаям, которые либо рассматриваются поверхностно, либо вовсе остаются без внимания. Однако те из нас, кто знают наверняка, что многие из психических проявлений подобного рода действительно исходили от тех, кому они приписывались, склонны более серьезно воспринимать эти сочинения и с большим вниманием судить о том, в какой степени приписываемое авторство является истинным или ложным. Я не побоюсь предположить, что беспристрастный критик, взявшись за рассмотрение этого дела под таким углом, будет немало удивлен результатами.

Для начала следует сказать, что, если утверждения медиумов соответствуют действительности, и если все происходит именно так, как они говорят, то нужно признать, что посмертные письмена являются второстепенными по отношению к прижизненным работам авторов. Во-первых, замысел автора проходит через фильтр в виде мозга медиума, который зачастую может неверно истолковать или недопонять воспринятое. Я заметил, что даже пишущая машинка, которой управляю я сам, заставляет меня чувствовать себя неуверенно и подумывать о том, насколько мне было бы тяжелее, если бы вместо нее я имел дело с непостоянной человеческой машиной. Во-вторых, писатель попадает в новый мир, полный новых чувств, в котором от земной жизни его отделяет сильнейшее по ощущениям воспоминание о смерти и разложении физического тела. Это тоже может в немалой степени отразиться на его стиле и манере излагать свои мысли. Самое большее, что мы можем ожидать, – это нечто, очень напоминающее умершего писателя. Конечно же, это может оказаться плодом подражания, и нам стоит все время думать о том, заслуживает ли каждый конкретный медиум доверия, и вообще способен ли он на такое. Если медиум этот никогда раньше не проявлял редкого дара литературного подражания, если не имеет опыта сочинительства, и если есть другие, внутренние доказательства подлинности личности автора, то такой случай заслуживает большего доверия. Ни при каких обстоятельствах суждение не может быть окончательным, но если можно приобщить еще несколько убедительных случаев, то это в значительной степени усилит уверенность в подлинности.

Начну я с посланий, приписываемых Оскару Уайльду, которые, вне всякого сомнения, очень интересны. Стиль Уайльда был настолько своеобразен и в лучших его произведениях настолько прекрасен, что я ни разу не встречал подражания, которое могло бы сравниться с оригиналом. И все же есть несколько посланий, которые приписываются потустороннему источнику и действительно замечательно воспроизводят его особенности. Одним из них была пьеса, записанная рукой миссис Гестер Доуден, в которой можно найти как достоинства, так и недостатки, характерные для Уайльда. Еще одно можно найти в прекрасной книге «Обе стороны двери», к которой, как утверждается, приложил руку Уайльд, чтобы спасти одну семью, страдавшую от необычного преследования со стороны какой-то потусторонней силы. Уайльд отличался очень чутким восприятием цветов и мог мастерски передать малейший оттенок упоминанием какого-нибудь естественного объекта. Мне кажется, что все «янтарные» луны, которые наводнили в последнее время литературу, берут свое начало от одного из эпитетов Уайльда. В упомянутой небольшой книжице Уайльд называет арктические моря «океаном пенящегося нефрита». Мне эта фраза показалась очень для него характерной.

Однако в этом эссе мы сосредоточим внимание на книге, изданной Вернером Лори под названием «Психические послания Оскара Уайльда». Они также были записаны рукой медиума миссис Доуден (или миссис Траверс Смит) и удостоились предисловия отца психических исследований, сэра Вильяма Баррета{109}, чья общая оценка этой работы выразилась в следующих словах: «Здесь содержатся достаточно достоверные доказательства возможности продолжения жизни после смерти мозга и тела».

Следует пояснить, что послания эти были получены как посредством автоматического письма, производимого медиумом в обычном состоянии, так и с помощью доски Уиджа{110}. В некоторых экспериментах миссис Доуден участвовал мистер Соал. Иногда она работала одна, иногда на доске Уиджа лежали его руки. Вот некоторые из посланий, которые мне кажутся наиболее характерными для Уайльда и его творческого стиля.

«Я живу в вечных сумерках, но знаю, что в мире существуют день и ночь, время сева и время сбора урожая, что красный закат непременно следует за яблочно-зеленым рассветом. Год за годом весна набрасывает на мир зеленую вуаль, и вскоре в насмешку над желтой луной наступает красное пиршество осени. Вот уж и боярышник наползает седым туманом на леса и проселочные дороги в живых изгородях, но и эта белая пелена будет оплакана кроваво-красными плодами».

Это не просто Уайльд, это лучший Уайльд. Это настолько красиво, что достойно того, чтобы включить эти строки во все его антологии. Прилагательное «яблочно-зеленый», использованное для описания рассвета, и образ боярышника, увиденного «седым туманом», являются главным украшением этого блестящего пассажа{111}. Как и в случае с «пенящимся нефритом», мы получаем живое ощущение цвета. Не будет преувеличением сказать, что посмертный Уайльд в данном отрывке – это особенно поэтичный Уайльд.

В тексте книги говорится, что после этого вступления Уайльду был предложен длинный список вопросов, на которые он ответил очень внимательно. Когда его спросили, зачем он пришел, он сказал:

«Чтобы мир узнал, что Оскар Уайльд не умер. Его мысли продолжают жить в сердцах тех, кто даже в зрелом возрасте способен слышать разносящуюся по холмам флейтоголосую песню красоты и замечать те места, где ее белые ступни стряхивают утреннюю росу с первоцветов. Сейчас одни даже воспоминания о красоте мира – неизъяснимая боль. Я всегда был одним из тех, для кого существовал зримый мир. Я преклонял колени пред алтарем видимых вещей. Для меня каждая кровавая полоса на лепестке тюльпана, каждый изгиб раковины, каждый оттенок краски моря имел свое значение, свою тайну, возбуждал фантазию. Остальные могут тянуть бледный осадок из чаши мысли, я же предпочитаю красное вино жизни».

Это еще один редкий по красоте образчик литературного дара. Если художник опознает Рубенса{112} по цветовой гамме картины или скульптор, видя античную статую, говорит, что ее мог изваять только Фидий{113}, то я утверждаю, что любой человек, наделенный достаточным чувством ритма прозы, может приписать эти прекрасные строки только Уайльду и никому другому. Его печать стоит здесь на каждом слове, что может увидеть каждый, кто не будет отворачиваться. Наш мир, занятый обыденными делами, похоже, сейчас не имеет времени на великие вопросы жизни и смерти.