Но встречались и другие. Редко, но встречались. Среди тех, кто побывал в плену. Нет, они не заколдованы — имперская магия не совместима с силой Владыки, и в таких случаях даже обыкновенная огнеплюйка выдаст находящегося под чужим внушением человека, попросту взорвавшись у него в руках. Тут сложнее. Аристократы выискивают идейных, готовых отомстить… и всего лишь убирают желание жить. На войне такое у многих, особенно если видел пикирующего на родной дом дракона. И не отличить.
Это не подавление воли и не вмешательство во внутреннюю сущность человека, и это не магия. Мало ли недовольных среди проворовавшихся и отправленных на фронт тыловых жуликов? Или городских воров, поставленных перед выбором между войной и верёвкой?
Не лазутчики и не соглядатаи — передать сведенья пиктийцам невозможно. А вот в подходящий момент выстрелить в спину командиру или сыпануть отравы в полевую кухню перед самым наступлением… Так месяц назад погиб двоюродный брат Елизара, младший воевода Фердинанд Грохот — удар копья в живот… и всё.
— Десятник! — позвал Мартин.
— Я, — полог палатки чуть отошёл в сторону. Опытный и хорошо знающий командира боец немногословен, обходясь без предписанных Наставлениями приветствий. В бою отвык говорить длинными фразами, а для заградительного отряда бой не заканчивается никогда.
— Приведи вчерашних. Их покормили?
— Да.
— Всех троих веди.
— Хорошо.
Не удивляется и не возражает. Уверен, что в случае опасности сотник легко справится с тройкой оголодавших окруженцев. Если, конечно, этой самой опасности представится удобный случай — Елизар не похож на прекраснодушного идиота. Без похвальбы.
Барабаш смотрел на сотника хмуро. А чему вообще радоваться-то? Столько было надежд и предвкушений… вот выйдем к своим, а потом… А эти мало того что взаперти держат, так ещё при попытке возмущаться фингал здоровенный поставили. Под левым глазом, ага. Рядовому Михасю Кочику. Сам Матвей не настолько молод, чтобы ожидать торжественной встречи как легендарных героев, да и в армии уже второй десяток лет. Порастратил иллюзии.
Но обиднее всего не фингал. Тем более под чужим глазом, а то, что им не верили. Не верил вот этот самый человек, представившийся командиром заградительного отряда Елизаром Мартином. Да, немного скрыли из случившегося в пиктийском тылу, не без этого, но главное-то рассказали! Умолчали только про способности профессора Баргузина, тем более Еремей всё равно их потерял. Вместе с памятью и отшибло напрочь. А если бы и сохранились… кто поверит в способность втроём смешать с землёй кагулову тучу драконов вместе с хозяевами? Глорхи, как не заслуживающая внимания мелочь, не в счёт.
— Итак, ты утверждаешь, что являешься старшим десятником? — в который раз переспросил сотник.
— Нет.
— Вот как?
— Не утверждаю, а говорю, как оно есть на самом деле.
— Забавно. И кто же может подтвердить твои слова? Только давай не будем опять про ополченцев — из той когорты никого в живых не осталось.
— До войны я служил в пятом учебном лагере.
— Том, что у деревни Чистая Сопатка в десяти верстах от Цитадели?
— Да, там проходили ежегодные сборы резервистов рядового состава, и…
— А потом всё удачно сгорело при драконьем налёте, в том числе и бумаги. Какое странное совпадение, не находишь?
Матвей стиснул зубы и засопел. В глотку себе забей эти совпадения, сволочь!
— Не нахожу. Я не терял.
— Замечательно! — обрадовался командир заградотряда. — Ты не терял, а вот твои товарищи… если их можно так назвать. В смысле, товарищами.
— Ну? — Барабаш смотрел в упор, ожидая продолжения. — Что не так?
— А всё не так. Про одного говоришь, будто потерял память, другой же вообще потерял чувство меры. Как говорится — ври, да не завирайся! Сказки про полёты над пиктийской столицей и бомбардировки дворца императрицы…
Понуро молчавший Михась не выдержал:
— Не дворец, а драконий питомник! На дворец другие звенья шли! — обернулся за подтверждением к профессору, но, вспомнив, тяжело вздохнул. — Но я на самом деле там летал. Может быть, всё засекретили?
— Ага, и открыли тайну только тебе, неизвестно каким образом оказавшемуся в тылу противника. Ты себе льстишь, молодой человек.
— Но проверить… — растерянно пробормотал Михась.
— Как только получу кристалл связи непосредственно с Владыкой или одним из адептов Триады, так непременно это сделаю, — рассмеялся сотник. — Или попросить, чтоб его сделали прямо тут? Профессор, вы же преподавали в университете кристалловедение?
Баргузин беспомощно развёл руками, а вместо него ответил Матвей:
— Он говорил, что какую-то словесность и древний шаманизм. Или шаманство, кажется.
— А сам ответить не в состоянии?
— Но я же рассказывал — Еремей потерял память и онемел.
— Совсем?
— Надеюсь, не навсегда.
— Я тоже надеюсь.
Старший десятник мысленно грубо нарушил дисциплину и субординацию, обозвав про себя Елизара Мартина выкидышем от противоестественной связи лишайного гэльского варра с дохлым винторогим кагулом. Ну не объяснять же, что Еремей в разговорах часто начал переходить на неизвестный язык, одна часть слов в котором похожа на боевые заклинания, а другие звучат великолепными в своей красоте и сочности ругательствами. Нет уж, лучше объявить свихнувшегося профессора немым. Бережёного Триада бережёт…
Помолчать ему всяко лучше, ибо если даже Баргузина не примут за пиктийского лазутчика, что маловероятно, то отправят в столицу, дабы всласть покопаться в мозгах в поисках новых знаний. Не руками, конечно… есть более действенные способы у товарищей со значком Недрёманного Ока на накидках. Оно кому надо?
— Не получается, значит, у нас разговора, — огорчился сотник. — Тогда другое подскажите… Что это такое и где вы его взяли?
Елизар сдёрнул лежавшую на раскладном столике холстину, открывая прихваченную из эрлиховой пещеры странную огнеплюйку. И что же её Михась с собой таскал, аблизьян неумытый? Да и сам хорош — мог бы приказать закопать найденный артефакт куда поглубже. Нет же, пожалел добычу!
— Не хотите говорить, — командир заградотряда сделал правильный вывод и хлопнул в ладоши. Коротко бросил заглянувшему в палатку десятнику: — Увести.
В землянке, приспособленной под тюремную камеру, тепло и сухо. Походная печка в углу раскалилась до малинового свечения, рядом ящик с древесным углём, у выхода бадья для прочих удобств… живи и не тужи. Единственный вопрос — сколько той жизни осталось? Вроде бы не принято в Родении отправлять людей на встречу с Триадой лишь по подозрению без всякого суда и следствия, но нужно же когда-нибудь попробовать? Почему не начать с них?
— Что с нами будет? — Михась лежал на укрытых старым сеном нарах, закинув руки за голову, и вроде ни к кому не обращался. Мысли вслух.
— Ясное дело, — живо откликнулся мающийся от безделья старший десятник. — Завтра нас расстреляют перед строем, а послезавтра отправят на шахты. Кристаллы добывать будем.
— Мёртвые на шахтах не работают.
— Ты откуда знаешь?
— У меня родной дядя до войны медным рудником заведовал.
— Вот! Медным! А кристаллы только мертвяками! Ерёма, подтверди.
Бывший профессор вздохнул и повернулся лицом к забранной горбылём стенке, но старший десятник использовал его молчание как знак согласия.
— Вот видишь, Михась, если Еремей про это забыл, значит, было о чём забывать.
Лётчик плюнул, попав в низкий потолок, и тоже отвернулся. В то, что сотник не разберётся в их невиновности и честности, как-то не верилось. Не хотелось бы умирать глупо. В бою — ещё куда ни шло, а лучше, конечно, при совершении подвига. Так не страшно. Умирать вообще не страшно, иначе бы не вызвался добровольцем в лётный отряд, но хочется сделать это с чувством и толком. Но без расстановки. Да.
— Профессор, вы спите?
— Чего тебе?
— А как вы думаете…
— Обычно я думаю молча, — недовольно пробурчал Баргузин и попросил: — Ты тоже помолчи, а?
В палатке командира тоже происходил разговор, но куда как более оживлённый и содержательный — фляжка с золотистым легойским способствует откровенному развязыванию языков. Здесь можно. Здесь не учебный лагерь с его возведённой в абсолют дисциплиной.
— Не предатели они, командир, точно тебе говорю, — десятник сделал осторожный глоток. — Немного темнят, не без этого, но не предатели.
— Да я сам понял, — сотник принял фляжку и с отвращением посмотрел на полоску вяленого мяса на столе — оскорбительная закуска для столь благородного вина.
— И что же?
— Хочу знать, что там на самом деле случилось с профессором.
— Зачем?
— Нужно, — Елизар всё-таки отгрыз кусок мяса, вкусом и твёрдостью напоминающего подошву очень долго ношенного сапога. — Дело в том, что я закончил университет восемь лет назад и прекрасно помню заведующего кафедрой навийской словесности и древнебиармийского шаманизма Еремея Баргузина. Забавный такой толстячок с рассеянным взглядом, наплевавший на всё, что не касается науки. Ещё зануда страшный.
