— Какой настырный, — усмехнулся Алексей, — так просто не отвяжется.
— А кто это?
— Не знаю. Пойдем, посмотрим, если хочешь. Вдруг там носастый вампир в бурке?
Она промолчала, а она умеет молчать. Испуг почти прошел, но неизвестность все-таки пугает и, конечно же, она злится на спокойствие Алексея. Смешно втройне — хоть это и не связано с ситуацией напрямую, но к ней давно не относятся как к школьнице, как к той же Людмиле. Ее воспринимают как красивую женщину, уверенную в себе и своем прекрасно проработанном теле, и возраст ей скорее прибавляют, а не отнимают. Она не обижается, потому что молода и красива, но сейчас немного злится, чувствуя несерьезность ее восприятия, не соглашается с этим, зная, какое действие она оказывает на мужчин.
— Сейчас все брошу и пойду? — с новой, невидимой в темноте усмешкой подсказал ответ Алексей.
— Пойдем, — быстро ответила она. К ней вернулась привычная решительность, тем более прошлой ночью она пугала темноту и себя заряженным обрезом.
— Не возражаешь, если я не пропущу тебя вперед?
— Мужчина из помещения должен выходить первым.
— Ну, тогда я пошел. За мужчину спасибо.
Она опять ничего не ответила, но выбралась из мешка. Заворочался Степаныч.
— Что вы все не угомонитесь, — проворчал он, — Лена?
— Степаныч, там кто-то ходит.
— Кто-то банки грызет, — успокоил его снаружи Алексей. — Мы пойдем, посмотрим.
— Да это хорек или куница, — сонно сразу все объяснил недовольный инструктор. — Закиньте их подальше. Только… не целуйтесь громко.
Алексей подождал у палатки. Лунная ночь, но листва высоких деревьев съедает почти весь свет, роняя на землю лишь его разрозненные обрывки. Они в долине. Это кажется, что расстояния огромны — на самом деле упорное движение может измерить любые дали и приблизить любые горизонты. Необъятная чаша леса, так хорошо обозримая с каменного балкона и как оказалось, не такая безлюдная, как раз и поместилась между двух таких движений — первым и последним. Середина маршрута и, как и ожидалось, после тревожной предыдущей ночи и шагистики дня все закончилось всеобщим сном без задних ног предварительно набивших себя тушенкой организмов. Но и здесь, в третью ночь, все равно нет покоя — может, не все так просто?
А вот и Лена. Осмотревшись по сторонам, словно ожидая увидеть что-нибудь саблезубое за сгущенной темнотой стволов, она присела рядом с Алексеем, прислонившись к дереву спиной. Глаза привыкли к темноте и все прекрасно видно.
— Не двигайся, — сказал он ей тихо, но сурово, — оно в темноте видит лучше нас.
Лена кивнула.
— И надень капюшон, тебя выдают волосы.
Она спряталась в капюшон футболки. Удобная штука — она приобрела пару на сезон. Защищает от комаров и придает некий шарм, а оставшееся под капюшоном пятно невыгоревшей материи позже подтолкнет воспоминание или чье-то предположение о жарком солнце и соленых волнах, которые еще далеко впереди. Тишина и все хорошо слышно — храпит уже уснувший Степаныч и троица в другой палатке, дышит рядом Алексей, а ленивые движения темного ветра шевелят, едва шурша, большие черно-зеленые волны высоко над головой. Вот так, вслушиваясь в ночной шелест высоких крон, и придумали смуглые жители Карпат быстрые крылья вампира.
"Ночь шуршит над головой, как вампира черный плащ", — почти прошептала она, но вовремя догадалась о прижатом к губам пальце. Все правильно — они в засаде, решили выследить и выстрелить светом фонаря в неизвестного зверя. Обычно она крепко спит, но этой ночью легкое бряцание жестянок свободно преодолело защиту сна, и она проснулась, почти вздрогнув, и почувствовала, как сам собой втянулся живот. А чужой на фоне лесных шумов звук с готовностью нарисовал в воображении крепкий носок высокого военного ботинка. Некоторое время она лежала без движения, задерживая дыхание, прислушиваясь и убеждаясь, что это не сон и что не показалось и ожидая, что вот-вот услышит глухие и короткие фразы тех, кто пинает банки в темноте. Вот тогда она и разбудила Алексея, но почувствовав реальную опасность за тонкой тканью палатки, тем не менее постеснялась признаться в своих страхах Степанычу.
Кто-то шевельнулся в темноте, и она почувствовала руку Алексея на плече и угадала направление взгляда. То ли вздох травы, то ли хруст сухих листьев — это ночной гость, пробираясь к поляне, выдает себя осторожным беспокойством. Показалась неожиданно большая и круглая спина, и стало ясно, что это не куница и тем более не хорек. Плотный зверь медленно и осторожно вышел в свет Луны и уставился на неподвижных зрителей увеличенными ночью глазами. Кто же это? В контуре животного присутствует очевидная, но неуловимая подсказка. А тот, ради которого все собрались, приняв неподвижность за неопасность, двинулся к влекущим запахом банкам.
Остановившись на камнях кострища, зверь обнюхал жестянки и снова посмотрел на спрятавшихся в темноте людей и, согласившись с их застывшей уловкой, звякнул в тишине тем самым, испугавшим ее звуком. Ему неудобно, и не справляясь, он засунул в кострище не только морду, но и лапы. Догадка блеснула очевидностью — она узнала похожего на медвежонка зверя. Она ошиблась совсем немного — вместо носка армейского ботинка в золе копается подвижный барсучий нос. Глаза привыкли к темноте, но света все же мало — почти полностью он остается светло-серым налетом лунной пыли на листве и не позволяет хорошо рассмотреть любопытного лесного жителя. Она ощутила осторожное движение — это Алексей вложил в ее руку фонарик, предоставляя ей право самой нарушить идиллию недолгой ночной фрески. И она нажала на кнопку.
Барсук уронил банку и застыл, упершись глазищами в свет. Луч, высветив краски шкуры и длинные усы на удивленной морде, парализовал его. Вдруг выстрел грохнул над самым ухом, дрогнувшая рука еле удержала фонарик, а барсук, забыв об осторожности, с шумом ринулся в спасительную темноту. Но это не выстрел — это Алексей щелкнул пальцами, а она едва сдержалась, почти что замахнулась и чуть было не запустила в него фонариком — тем более услышав последовавший за щелчком тихий смех.
— Испугалась? — все еще посмеиваясь, с преувеличенным участием спросил он.
— Сдержалась.
— Не сердись. Одному моему знакомому в похожей ситуации жена кружкой голову разбила, потом штопать пришлось.
— У меня есть кружка, а иголки и нитки тоже найдутся.
— Извини. Ну что, пойдем банки швырять?
А, забравшись после вынужденной ночной прогулки в такой родной спальный мешок, она вновь подумала об Алексее. Вот он, рядом, запакованный в точно такой мешок, а с другого бока храпит Степаныч. Так что же, в этом парне что-то есть? Что-то, что заставляет ее пристальнее присматриваться к нему? И снова она вспомнила, как неожиданно для себя наткнулась на его взгляд в автобусе.
