Ночь наступила тревожная… Лежали мы, не смыкая глаз и руки от затвора не отпуская.
И вдруг совершенно неожиданно прибегают с северного секрета ребята и сообщают, что банды не берут в полукольцо с юга полустанок, а густыми цепями движутся с севера — очевидно, с тем, чтобы отрезать нам путь к отступлению, разъединить с полком и отогнать в сторону бандитских Бакалей.
Обстановка совершенно изменилась. Начальник, чтобы не поднимать паники, не объяснял всем причины — срочно выдвинул всех людей опять на полустанок, густо рассыпал по полотну цепь и сказал:
— Берсенев, ты надежный парень, лети стрелой с этим пакетом и передай его на батарею в Раменское.
— Я с товарищами в бой хочу, — сказал Берсенев. — Отдай пакет кому-нибудь из обозников, а я когда все в бою, то не хочу от других отставать…
— Берсенев! — крикнул командир. — Не рассуждать, живо, чтобы пакет был доставлен.
Берсенев взял, молча сунул пакет за пазуху и исчез.
Я был при этом разговоре и знал содержание пакета со слов начальника — в нем командир батареи предупреждался, что мы на станции, а банда наступает со стороны рощи.
Полчаса спустя командир второго взвода донес, что трех человек в его взводе не хватает.
Еще десять минут спустя явился сам Берсенев с ребятами. Он вел с собою двух связанных бандитов.
— По дороге захватили, — горделиво сказал Берсенев.
— По дороге? Туда или обратно? — крикнул взволнованно командир роты.
— Конечно, туда… Мы целые полчаса за ними крались, чтобы втихую захватить.
— Берсенев! — крикнул командир роты, побледнев. — Значит, пакет еще у тебя?
— В целости. Не упускать же было бандитов, их для допроса может… — И он горделиво посмотрел, ожидая всеобщего одобрения.
Тов. Сырцов выхватил тогда наган и крикнул:
— Негодяй! Ты понимаешь, что ты наделал своим своевольством?
И, вероятно, застрелил бы остолбеневшего Берсенева, как в это мгновение загрохотали выстрелы.
Наша цепь ответила дружным огнем из винтовок и трех пулеметов. Бандиты залегли, началась перестрелка.
Мы были крепко защищены валом насыпи, до нас было нелегко добраться, и вдруг случилось то, что должно было случиться. Наша батарея, не получив уведомления об изменившейся обстановке, убийственными залпами шести орудий забила по полустанку.
Расстреливаемая с фронта бандитами, с фланга — своею же артиллерией, наша цепь не имела никаких сил держаться. В течение двадцати минут половина была уже выведена из строя. Остальные начали беспорядочно отступать на Бакалею. Как раз рассвело. Командир батареи, наблюдая в бинокль, был твердо уверен, что это бандиты отступают к своему гнезду, и открыл заградительный огонь.
Последнее, что я помню, это то, что Берсенев, оказавшийся у меня под боком, вдруг упал.
— Нога прохвачена, — сказал он, стиснув зубы, и потом добавил: — Что я наделал, за что я ребят погубил? — и упал на землю, закрыв [лицо] руками.
Дальше я и сам ничего не помню.
1927
Всеволод Витальевич Вишневский
Бронепоезд «Спартак»
— Встать!
— Вста-ать!
И бойцы, повстанцы Украины, встают. Они встают медленно и грузно… В походах прилип чернозем Украины к ногам бойцов. Ноги натружены, огромны и тяжелы. Как ими идти, как ими ступать по степям Таврии?..
— Вста-ать!
Встань и ты, если наш. Встань и слушай повелительный возглас, вскаляющий кровь, — возглас следующий по уставу, блюдимому нами, — «Встать!»
А если ты не наш, если ты враг, — присутствуй здесь и гляди на то, что произойдет. Гляди, недострелянный! Гляди, пока жив! И слушай, слушай!
Бойцы, повстанцы Украины, встали. И за возгласом «Встать!» по степи Таврической лег клич:
— Вперед!
— Вперьод!
Вперед, хлопцы! Вперед, товарищи! С нами! Мы идем в атаку! Мы идем брать Мариуполь. Сегодня, 24 марта 1919 года.
Ты был, родной, в атаке? Был? Дай, старый боец, руку на ходу. Шире шаг! Пошли!.. Идем сегодня снова!
А ты, комсомолец? Идем, браток. Ты много увидишь и поймешь сегодня…
* * *
По степи Таврической — тяжелая поступь бойцов. Нет еще встречных пуль, но сердце бьется неровно. Что будет сегодня, что будет сегодня?
Город молчит… Море молчит… Небо молчит… Только степь гудит… Наши глотки гудят… В твою славу, за твою жизнь, Украина, и — пусть! — гудят перед нашей смертью!
Город заговорил:
— Дывись, Яким Хруш упал.
— Хто там около ранетых остановывсь? А ну, вперьод!
— Дывись, Трохим Конура упал.
— Вбыт. А ну, ходом!
Дивись, Украина! Дивись! Партизаны идут, не идут — летом рвут. Ах, пули бьют, бьют… По наше мясо плачут, кричат. Чуешь, Украина? Чуешь, мати?!
В цепи и матросы, бригаде в помощь данные, летят. Ходом! Ходом!
Жарко бежать в атаке, тяжело бежать. Двести патронов на теле, и каждый патрон более пяти золотников.
Пули бьют, бьют… Глухим бы сделаться. А ну, не робеть! Швидче! Кто там в землю лезет?..
— Партизани! Товариство! А ну, разом, а ну, возьмем! Вперьод!
И, наискось держа винтовки затворами у глаз — хоть одна бойцу от пули защита! — кидаются партизаны к первым домам. За вильну Украину!
Опалены вражьими выстрелами брови и ресницы, и опять падают повстанцы. Умирающие дышат кислым запахом бездымного пороха.
Залегли все. Сливают кровь раненые, и идет от нее пар.
Примолк город. Белые держатся.
И когда примолк, — еще раз рев по его стенам шарахнул:
— Виддай Мариуполь!
Братки хрипят:
— А ну, дай море!
От бега тяжелых ног задрожал город.
— Отдай!
— Видда-а-ай!..
Третья бригада повстанцев вошла в Мариуполь. Белых — в пыль. Штаб бригады быстро и победно дал телеграмму: «Мариуполь занят». И дальше стучат юзы…
Что будет сегодня! Что будет сегодня!
* * *
И в тот же день, следом за атакой, паровоз по рельсам прыгает, мотается, семьдесят верст в час идет, ветер свистит, — рот и нос забивает. Стук на стыках, как пулеметный — в одно сливается. Рви, ай, рви!
К Азовскому морю три матроса летят в третью бригаду, чтоб обстановку узнать. Машинист из окошка руку свесил, на руке стальная цепь-браслет — знак силы и верности. Машинист свой — с эскадренного миноносца Черноморского флота «Гневный».
Приазовская степь. Таврия. Морем пахнет. Чуют матросы, ох, чуют, не ошибутся! Море вновь увидят, на море глаз положат! Дай море, дай!
Дыханье азовское флотские ленточки вьет, распластаны они по ветру. На тендере матросы, на каменном угле открыто стоят, качаются, грудями воздух секут. Рви, ай, рви!
Едут матросы на дело, о судьбе голов своих про себя думают… А ветер бьет, хлещет. Камышом, тиной, рыбой, солью пахнет. Рви, машинист, прибавь там ходу, — эй!
— Под откосом будем!
— Фактец — буде-ем. Прибавь!
— Есть прибавить!
Смех, ой, смех с такого дела! С такого хода рельсы разболтать на этой ветке можно. Петрушка выйдет. Но парни не в шалость ход прибавляют — парни о боевом приказе думают. Успеть надо.
— Который час?
— Одиннадцать.
— Час имеем.
За Волновахой напрямую к морю вынеслись. Бушлаты поскидали, к топке кинулись. Лопаты звенят, уголь в расплавку идет, глядеть нельзя. Манометр стоп кричит, парни уголь в топку садят. Скорее, скорее! Именем морской бригады путь на Мариуполь для паровоза освобожден. Прямой провод работает, телеграфисты стучат, как только паровоз мимо станции прогрохает… Прошел… Прошел… Прошел…
Рви, прибавь еще! Осатанели матросы. Машинист на манометр глядит, кричит:
— Большой кошьмар выйдет!
Ничего не слышат матросы. За руку машинист их хватает, пальцем тычет — стрелка куда за красной чертой.
— Кошьмар выйдет!
— А… чтоб ты понял — во!
На манометр бескозырку надели. И не видно — чего там стрелка беспокоится.
Парни, рви! Дело за дело идет. Свое мясо пожалеете — беда будет!
Влетели в Мариуполь…
— Который час?
— Одиннадцать часов тридцать пять минут. Так!
С ходу — стоп сделали, на землю спрыгнули. Двое матросов — по-украински балакают, один — нижегородский.
— Где штаб?
— Ось там.
Летят — шаг в сажень. Часовые стоят, на их поясах рядами висят немецкие гранаты — деревянными ручками вниз. Матросы к часовым. Часовые глядят:
— Це ж вы видкиля?
— З Александровська!..
— Так. А що ж вы с Александровська?
— Трэба.
— А що ж вам трэба?
— А ну, что я с тобой буду балачками заниматься! Кличь товарищей — начальство. Ну!
— А що ж я буду клыкать, як воно и само идэ.
Щус подходит, матрос черноморский со «Свободной России», вторая голова повстанья. Венгерка на братке ярко-синяя с золотом, фуражка — с ленточкой георгиевской черноморской и шпалеруха «Стейер» в пол-аршина.
