Этот аспект передачи сообщений был жизненно важен для выживания биотипов, так как в дикой природе табун может быть рассредоточен и отдельные особи могут находиться за пределами видимости и слышимости друг друга. И если одна часть табуна пугается при виде человека, волка или другого хищника, другая часть табуна может быть предупреждена об опасности при помощи ЭСВ. Получив такого рода предупреждение, лошади сначала забеспокоятся, затем навострят уши и начнут всхрапывать, после чего начнут движение за пределы опасного ареала. Лошади также ощущают агрессивность, исходящую от животных других видов. И эта особенность также жизненно важна. Если хищник подкрадывается к лошади, которая его не видит, не слышит и не чувствует запаха врага, она все равно насторожится и забеспокоится. Забавно, что это одна из немногих черт, которые достались нам от нашего далекого предка. Если скрытно преследовать человека, он в скором времени начнет беспокоиться и оглядываться, почувствовав слежку "шестым чувством". Легче всего в этом убедиться, поставив простой опыт. Наметьте себе на улице "жертву" и следуйте за ней в течение 10–15 минут. Такая чувствительность — один из немногих элементов, все еще живущих в нашем примитивном Я.
В течение последних пяти лет мы проводили опыты по ЭСВ у лошадей. С этой целью мы отбирали эмпатические пары, т. е. лошадей, как бы составляющих единое целое друг с другом: близких друзей, мысли которых находятся на одной волне, и которые действуют как единый организм. Они вместе пасутся, гуляют, рядом стоят в конюшне. Если вы попытаетесь поймать такую пару, то либо обе лошади подойдут к вам, либо обе убегут. Мы отбирали лошадей, попавших к нам из одного и того же места, которые провели вместе не менее двух-трех лет. Это достаточно трудно выполнимые условия, поэтому мы отдавали предпочтение братьям и сестрам, хотя мы обнаружили, что купленные одновременно кровные родственники совсем не обязательно мыслят в одном русле. Прежде чем начать работу, мы наблюдали за выбранными лошадьми от четырех до шести недель, чтобы убедиться, что им нравится быть вместе, и они не пресыщаются обществом друг друга даже на короткий срок. Если такие наблюдения давали положительный результат, и мой собственный опыт подсказывал мне, что лошади находятся на одной волне, мы включали их в экспериментальную группу. Временами, из-за сообщений, которые я сам получал от лошадей, оказывалось очень трудно быть абсолютно уверенным, что они находятся на одной волне, после того, как я сам пытался настроиться на ЭСВ лошади, с которой работал. И все же среди сорока — пятидесяти лошадей, ежегодно проходящих через наши руки, мы старались каждый год отбирать хотя бы одну — две пары. Через пять лет у нас было одиннадцать таких пар, то есть примерно десять процентов от общего количества лошадей. Из этого количества мы выбраковали две пары, потому что выяснилось, что их привязанность друг к другу носит скорее физический, чем ментальный характер — каждая из этих пар состояла из мерина и кобылы, и между ними существовала сексуальная привязанность (мы пришли к такому заключению, потому что во время охоты кобылы и в течение 10–14 дней до начала охоты эти пары проявляли значительно большую привязанность друг к другу). Третья пара, которую мы исключили — это восьмилетняя кобыла и молоденький трехлетний мерин. Они жили на одной ферме, а вместе находились с той поры, как мерин был еще полугодовалым жеребенком. Пока мы не начали проводить эксперименты, они казались нам идеальной парой. Я начал проводить опыты на мерине, и в каждом случае получил положительный результат; а вот опыты с кобылой давали результаты 50:50. В принципе, эта пара давала положительный результат выше среднего уровня, примерно 75 %, что на 7–8 % выше среднего показателя. Но после серьезного размышления я пришел к заключению, что кобыла в большей степени находилась в ментальном контакте со мной, а не с мерином, ее привязанность к мерину была основана больше на материнском чувстве, чем на ментальной близости.
Нам очень повезло, потому что наша ферма как будто специально создана для проведения подобных экспериментов. Рядом с домом расположен денник, а по другую сторону надворных построек, прямо у центральных ворот, есть сарай. Таким образом, в нашем распоряжении имелись два изолированных друг от друга помещения. Пока мы работали с одной лошадью, ее пара не могла ни видеть, ни слышать происходящего, поэтому каждый зафиксированный ответ являлся результатом ЭСВ, а не звукового или визуального восприятия. Кроме того, в сарае у ворот имелась возможность скрытного наблюдения за лошадью. Если же мы проводили эксперименты в деннике возле дома, то лошадь в сарае у ворот не имела представления о том, что мы там находимся. Во время одного из экспериментов нам было нужно выйти с лошадью со двора, оставшись незамеченными ее компаньоном. Для этого мы использовали сарай, где седлали лошадь и выводили ее за пределы двора, так что другая лошадь не могла ничего заметить, кроме звука шагов вниз по дороге.
Было проведено пять серий экспериментов, которые проводились в течение трех дней, по три раза. Мы меняли лошадь, с которой работали, и ту, от которой ожидали реакции. В первый день мы брали лошадь А, во второй — лошадь Б, на третий день — лошадь А. Во второй день мы проводили эксперимент с лошадью Б, на следующий день — с лошадью А, и на третий день — с лошадью Б. Схема третьей серии экспериментов выглядела так: А, Б, А. Четвертая серия — Б, А, Б. Пятая серия — А, Б, А. Таким образом мы обеспечивали чистоту эксперимента с точки зрения первичной и вторичной реакции обеих лошадей.
В первом эксперименте мы давали еду в пластиковом контейнере одной лошади из каждой эмпатической пары. Ожидаемый нами положительный результат выражался бы в том, что эмпатический партнер должен был продемонстрировать желание получить еду в то же самое время. При этом мы должны были быть уверены, что такая реакция не является результатом привычки получать еду именно в это время, или привычкой получать корм одновременно с партнером. Положительная реакция явилась бы проявлением ЭСВ в чистом виде. Результаты превысили наши самые смелые ожидания: в 21 тесте из 24-х лошадь, которая не могла ни видеть, ни слышать нас, точно знала, что ее компаньона кормят, и тоже требовала пищи. (Конечно, до того, как мы начали проводить тесты, мы выяснили манеру лошадей говорить: "Где этот чертов завтрак!" Некоторые начинали стучать по кормушкам, другие фыркать, третьи метались от кормушки к двери и обратно. Одна лошадка высовывалась из денника и мотала головой вверх-вниз, пока не получала свою порцию. Если же мы все-таки медлили с кормлением, она начинала строить страшные рожи.) Этот эксперимент достаточно прост по организации и исполнению, потому что, во-первых, достаточно легко устранить воздействие знаков, звуков и привычки, а во- вторых, здесь исключается субъективная оценка. Лошадь либо говорит "где этот чертов завтрак", либо нет. Двух мнений по этому вопросу быть не может. По этим причинам, на мой взгляд, данный эксперимент безоговорочно подтверждает существование ЭСВ.
