В течение следующего года я поочерёдно сношалась с Алоизом, затем с господином Гораком, которого прилежно навещала в подвале. Шани тоже однажды появился у меня и, едва успев переступить порог, сообщил, что у его матери и старшей сестры, дескать, месячные и поэтому сегодняшней ночью он отпудрил только Ветти. И что в следующую ночь ему совершенно никого не надо сношать. Мы воспользовались случаем, чтобы стоя на кухне в крайней поспешности исполнить один номер, от которого у меня в памяти, признаться, не сохранилось ничего, кроме того факта, что Шани констатировал у меня наличие небольшой груди. Я действительно к тому времени уже обзавелась парочкой маленьких яблочных половинок, которые симпатично торчали в разные стороны. Через одежду их ещё нельзя было почувствовать, как следует, но когда несколько дней спустя я подвела ладонь господина Горака под сорочку, тот пришёл в такое восхищение от своего открытия, что у него тотчас же снова встал хвост, хотя он только недавно уже два раза меня отбарабанил. В результате он собрался с силами и, беспрерывно играя моей грудью, совершил третий подвиг, что с неоспоримой очевидностью доказало мне ценность нового раздражителя. Мой брат в этом году тоже несколько раз сношал меня. Он не переставал мечтать о госпоже Райнталер, однако всё никак не мог овладеть ею.
Случайно я как-то раз увидела, что она ближе к полудню направляется на чердак. Я тотчас же кликнула Франца со двора и сообщила ему об удобном случае. Он пришёл, однако подняться на чердак не отважился. Я убеждала его, что госпожа Райнталер позволяла себе сношаться с господином Гораком, что она наверняка была бы готова принять и его, я красочно расписала какие прекрасные у неё груди – но он не решался. С присущей мне дерзостью я вызвалась проводить его. Наверху мы застали госпожу Райнталер в тот момент, когда она снимала с верёвки бельё.
– Целую ручку, госпожа Райнталер, – скромно поздоровалась я.
– Здравствуйте, что вы здесь делаете? – поинтересовалась она.
– Мы пришли к вам…
– Так, и чего же вы от меня хотите?
– Наверно, мы могли бы чем-нибудь помочь вам, – лицемерно заявила я.
– Ну-ну, большое спасибо. – Она как раз складывала простыню.
Я прошмыгнула к ней и внезапно ухватила её за грудь. Я играла ею, вскидывая и опуская её. Франц стоял неподалеку, смотрел на эти груди и глаз не мог отвести.
Госпожа Райнталер привлекла меня к себе и спросила:
– Ты что там делаешь?
– Да это же красотища такая, – льстиво ответила я.
Она густо покраснела, искоса взглянула на Франца и улыбнулась. Франц тоже залился румянцем, глупо улыбался, однако ближе подойти не осмеливался.
Я просунула руку ей под блузку и извлекла на свет божий голые груди, она не препятствовала происходящему и, поглядев при этом на Франца, только сказала:
– Ты-то, зачем сюда пришёл?
Тогда я шепнула ей:
– Франц очень хотел бы…
Я почувствовала, как под влиянием этих слов её соски моментально набухли. Несмотря на это она спросила:
– Чего ж он хотел бы?..
– Ну, вы же сами догадываетесь… – прошептала я.
Она расплылась в улыбке и позволила мне до конца обнажить её грудь, пышная белизна которой теперь ярко выделялась на фоне кумачовой блузки.
– Я могла бы посторожить, – предупредительно сказала я и с этими словами отскочила от неё. А по пути дала Францу такого пинка, что он подлетел вплотную к груди госпожи Райнталер. Затем я заняла позицию в прилегающем к чердаку помещении и, как раньше в подвале наблюдала за тем, чтобы никто из посторонних не помешал, когда её долбил господин Горак, так теперь внимательно присматривала, чтобы никто не помешал госпоже Райнталер, когда она обслуживала моего брата.
Это, если я верно припоминаю, стало первым сводничеством в моей жизни. Разве что только допустить, что я свела свою мать с Экхардтом, рассказав ему о неутолённых ночах её. И, говоря всерьёз, следует, несомненно, признать, что означенный господин, пожалуй, только благодаря этой истории и пришёл к мысли вставить между ног матери своего паршивца, в противном случае он, вероятно, и дальше довольствовался бы тем, что высверливал бы её дочку в обе ещё несовершенные дырки.
Итак, Франц стоял там, куда я его толкнула, лицом к обнажённой груди госпожи Райнталер. Она прижала его к себе и спросила:
– Чего же ты хочешь, малыш?
Он не отвечал, да и не в состоянии был ответить, поскольку она уже совала ему в рот кончики грудей точно грудному младенцу, и Франц лакомился этими сладкими ягодами, которые по мере потребления не только не уменьшались, но, поразительным образом, становились всё больше. И от движения его губ и языка женщина начала подёргиваться всем телом. Её бросило в озноб, и можно было невооружённым глазом заметить, что разговоры ей очень скоро надоедят.
Я уже и думать забыла о том, чтобы вести наблюдение, а приняла участие в игре, которая теперь началась. Госпожа Райнталер навзничь улеглась на свою большую, доверху наполненную бельём корзину, подняла юбки и выставила на всеобщее обозрение поросшее чёрными волосами жерло, так что я подумала, было, что мой брат сейчас исчезнет в нём с головой. Затем она притянула парнишку к себе и рывком сунула его малыша в свой подбрюшный карман, который после этого с чавканьем захлопнулся.
Франц начал тикать как карманные часы, столь же размеренно и точно, что заставило госпожу Райнталер рассмеяться:
– Ах, как же щекотно… как славно это щекочет…
И она смеялась и смеялась, и лежала совершенно неподвижно:
– Как хорошо у него это получается, – обратилась она ко мне, – часто он этим занимается?
– Да, – сказала я.
– И всегда делает это так скоро?
– Да, – подтвердила я, – Франц всегда так быстро сношается…
Потом я опустилась на колени, взяла её голову и сделала то, что делал мне Экхардт: я лизала и щекотала языком в её ушной раковине.
Она заворковала жарким от блаженства голосом.
– Паренёк, не долби так быстро, – попросила она Франца, – я тоже хочу потолкаться… погоди… так… вот видишь… так дело пойдёт ещё лучше.
Она регулировала ритм движений Франца и так подбрасывала его задницей, что бельевая корзина под ними трещала.
– Ах… у меня подкатывает… ах, это хорошо… ах, я не перенесу этого… когда ещё и Пепи лижет мне ухо… вот у меня снова подходит… нет… дети… что же вы за дети… Ах, ты… Мальчишка, – внезапно проговорила она посреди охов и вздохов, – ты почему же не берёшь в рот сисечку?
Франц ухватился за её изобильную грудь и принялся с такой непосредственностью лизать сосок, словно собирался из него пить.
Она закричала:
– Но… ты прекращаешь сношаться… ты же перестаёшь… а у меня как раз подходит… сношай же! Так… крепче, быстрее… да… хорошо… вот так хорошо… господи, а сейчас он грудь выпустил… ну почему же ты отпустил грудь?
