Читаем без скачивания Сорок вопросов о Библии - Андрей Десницкий

Есть и более серьезная причина: ни один перевод не может выразить всех возможных тонкостей оригинала. Перевод можно сравнить с фотографией пейзажа или предмета: мастерски выполненный снимок даст нам достаточно хорошее представление о натуре… но все-таки это представление будет неполным. Можно снять тот же предмет при другой освещенности, другой оптикой, с другой точки – и новый снимок окажется другим, хотя не обязательно он будет хуже или лучше первого. И если мы хотим получить как можно более полное представление о предмете, нам стоит посмотреть на несколько фотографий (если не доступен оригинал), причем хороших и разных фотографий. Плохие дадут нам искаженное представление, а хорошие, но одинаковые – одностороннее и неполное. То же самое касается и переводов.

Кроме того, постоянно меняется наш мир, меняется читатель. Многие выражения древних и просто старых переводов, даже если они в целом понятны, не трогают сердца новых поколений так, как трогали когда-то первых читателей. Слова ведь, бывает, ветшают настолько, что мы перестаем воспринимать их суть. В русском языке слово фарисей давно уже приобрело исключительно отрицательное значение, поэтому все евангельские обличения фарисеев выглядят банальными. Чтобы достичь желанного эффекта и показать всю остроту евангельских обличений, современные проповедники или даже переводчики иногда передают это слово как «духовный наставник, набожный человек».

И новые переводы нередко ставят своей целью «освежить восприятие» библейского текста (об этом подробнее в 19-й главе). Насколько это полезно и оправдано – ответ на этот вопрос зависит от конкретной ситуации. Конечно, для человека, укорененного в традиции и приученного распознавать за давно знакомыми словами вечно новую суть, такой перевод выглядит шокирующим, да он ему и не нужен. Но, возможно, кто-то открывает его и впервые понимает, что Библия – не запыленная поповская книга на полупонятном языке, а Благая весть для всех времен и народов.

Дословность или понятность?

Достаточно часто можно услышать, что самый точный перевод – это дословный. Дескать, уточнять глубинный смысл тех или иных выражений можно до бесконечности, так что основная задача переводчика – точно передать форму оригинала. Что ж, Синодальный на первый взгляд соответствует этому требованию, но как раз это и делает его непонятным и местами даже смешным. Вот, например, как рассказывает о своем сне вавилонский царь: «Видения же головы моей на ложе моем были такие» (Дан 4:7). Почему бы не сказать проще: «Вот что увидел я ныне во сне»? Порой такой перевод совершенно непонятен: «От прещения Твоего, Боже Иакова, вздремали и колесница, и конь» – так звучит в Синодальном переводе 7-й стих 75-го псалма. Не сразу догадаешься, что речь идет вовсе не о дремлющих конях, а о переходе Израиля через море, когда по воле Божией на его дне уснули вечным сном египтяне вместе со своими боевыми конями.

Но и Синодальный во многих случаях вынужден отступать от дословности. Вот, например, как звучит в дословном переводе стих из книги Притчей (12:9): «Хорош пренебрегаемый и слуга для него от славящегося и недостаток хлеба». Ничего не понятно… Синодальный перевод куда яснее: «Лучше простой, но работающий на себя, нежели выдающий себя за знатного, но нуждающийся в хлебе» – но это уже, разумеется, интерпретация этого сложного места, причем не единственно возможная. Собственно, единственно полноценный дословный перевод – это подстрочник; на русском языке уже давно издан подстрочник Нового Завета, но читать его просто невозможно. Это не связный текст, а набор слов, в которых с трудом угадывается смысл, и то не всегда.

Раз уж последовательно дословный перевод невозможен, решили некоторые переводчики, не стоит и пытаться его создать. Лучше всего сразу передавать смысл, не обращая внимания на форму. Но и тут, разумеется, не обойтись без пробелов и недостатков – подобный перевод нередко грешит субъективностью: вот этот переводчик понял смысл так, тот иначе – а кто их рассудит? Перевод, близкий к дословному, по крайней мере, оставляет читателю возможность разных интерпретаций (о них мы говорили в 10-й главе). А смысловой перевод зачастую навязывает одно-единственное прочтение, причем не всегда то, с которым читатель готов согласиться. К тому же такие переводы обычно означают достаточно резкий разрыв с традицией: выбираются новые слова и выражения, чтобы освежить восприятие читателя, а значит, те, к которым привыкла консервативная аудитория, исчезают из текста.

Надо сказать, что переводы такого рода стали появляться во всем мире только во второй половине XX в. Огромную роль здесь сыграло то обстоятельство, что Библию стали активно переводить на многочисленные языки народов Африки, Азии, Океании. До этого, вплоть до XIX в., переводы, за редким исключением, делались на языки Европы и Ближнего Востока, достаточно схожие меж собой. Это хорошо видно на примере славянского перевода, который делался с греческого. В обоих языках была сходная система склонения и спряжения, даже новые славянские слова можно было образовывать по той же самой схеме, что и греческие. Например, наше слово воспитание – точная копия греческого слова анатрофэ: приставка с основным значением «вверх», корень с основным значением «питать» и окончание (в славянском добавился еще и суффикс). Поэтому дословный перевод с греческого на славянский был принципиально возможен и относительно понятен. Еще важнее языковой общности была общность культурная. Конечно, греки и славяне или, скажем, грузины – далеко не одно и то же, но эти народы веками жили рядом, общались и имели очень много общих понятий и представлений.

А теперь представим себе племя, живущее в джунглях Амазонии или на острове в Тихом океане. Язык этого племени кардинально отличается от всех европейских и ближневосточных, а в его быту и культуре нет не только ничего созвучного библейским понятиям, но и таких привычных нам реалий, как каменные здания, тканая одежда и даже печеный хлеб. Как, к примеру, перевести на этот язык выражение вроде «Господь – пастырь мой», если в этом племени отродясь не было никаких пастухов? Или как передать понятие «Агнец Божий», если никто из читателей никогда не видел овец, да и слова для обозначения Единого Бога в его лексиконе нет? А как могут представить себе благотворные «потоки воды живой» люди, знакомые только с тропическим лесом, где не бывает засухи, зато проливные дожди идут по нескольку месяцев кряду? Естественно, в этом случае дословный перевод просто невозможен, нужно передавать смысл этих образов и выражений, до некоторой степени приноравливаясь к быту и представлениям аудитории.

Так возник новый подход к библейскому переводу, который называют «смысловым», или «динамическим». И нет ничего удивительно в том, что постепенно подобная методика стала применяться и к языкам, на которые Библия была давно переведена. Хотя современный европеец или американец знаком с библейским миром гораздо лучше индейца или папуаса, но для него старый перевод зачастую давно превратился всего лишь в привычную форму, за которой он уже не видит особого содержания. Переводить нужно не букву, а смысл текста, считают сторонники такого подхода.

Перевод или отсебятина?

Видный американский библеист Б. Мецгер однажды сказал: «Перевод – искусство правильно выбирать, что терять». Действительно, перевод – это всегда потеря. Либо мы утрачиваем ясность, либо отказываемся от буквального следования оригиналу – это понятно. Существуют и другие развилки, как в сказке: налево пойдешь – коня потеряешь, а направо – голову. Например, насколько архаичным и торжественным (а следовательно, малопонятным и напыщенным) должен быть язык перевода? Или насколько однозначным (а значит, и произвольным) должен быть перевод многозначных или сложных для понимания мест? Общего решения, пожалуй, нет – всё зависит от конкретной ситуации.

Но бывают ли такие решения, когда потеряно слишком многое и ничего не приобретено? Разумеется, бывают. В принципе, ситуация с переводом Библии ничем не отличается от перевода любого другого текста: можно постараться максимально точно передать смысл оригинала, можно его исказить, а можно даже намеренно затемнить. Поколения переводчиков рассказывают историю про синхрониста, благодаря которому удалось избежать международного скандала: когда Н.С. Хрущев в ООН пообещал «показать империалистам кузькину мать», его слова были переданы дословно… и потому совершенно неверно: «we will show them Kuzma’s mother». Англоязычные слушатели, естественно, ничего не поняли, но зато и не обиделись.

Иной «перевод» Библии призван не передать, а скрыть смысл оригинала (конечно, переводом его назвать уже нельзя). Своеобразную известность получило «Соединение и перевод четырех Евангелий» Л.Н. Толстого, вышедшее в Женеве в 1891–1894 гг. и, в сокращенном виде, в России в 1906 г. Это вольный пересказ отдельных страниц Евангелия, проповедующий собственное вероучение писателя. Разумеется, в нем не нашлось места ничему, что противоречило бы его воззрениям, например чудесам, включая и Воскресение Христово. Христос Толстого – моралист вроде самого Льва Николаевича, и никак не более того.