— Дельфин… — сказали они Вергилию, — это же друг человека, а как человек может есть своих друзей? Эти гунны, — решили они сообща, — верно, не люди вовсе, а демоны.
Причал морских гуннов на острове Мариссиус пребывал в дреме. Угрюмо и нечленораздельно проводник указал, где пристать. У берега было глубоко, под водой тут находился кратер давным-давно затухшего вулкана, так что птичья фигурка на носу корабля бросила свою тень не на прибрежный песок, но на грубую гальку, на камни, поросшие сорной травой, и на обломки давным-давно упавшей колонны.
Сквозь ушко в каменном столбе был продет перлинь, провожатый соскочил на берег, возле корабля собралась небольшая толпа любопытных мальчишек и старух — вот, собственно, и все, чем было отмечено прибытие чужаков в пиратскую резиденцию.
Повсюду виднелись тенты и палатки, разбросанные вдоль берега, среди кедровых и сосновых деревьев. Их, впрочем, было куда меньше, чем кораблей в порту. Некоторые из судов стояли тут так давно, что двери на них покосились, а на палубе успела прорасти трава. Мужчины среднего, самого боевого, возраста сидели, привалившись к косяками дверей или к блокшивам, и занимались тем, что затачивали концы абордажных крюков, да кое-какой прочей неспешной работенкой, предназначенной скорее для того, чтобы просто провести время. Впрочем, как заметили путешественники, вдобавок к своему зрелому возрасту каждый из них имел какой-либо изъян, явно мешавший им участвовать в битвах. Было тут и несколько стариков, но очень мало, поскольку до преклонных лет гунны стараются не доживать, предпочитая смерть в бою. Зато хватало старых женщин, и женщины эти выглядели ужасающе: иссохшие, наполовину лысые, полунагие, с высохшими грудями, которые постоянно выскакивали из-под одежды и скукоженно болтались, состоя почти что только из одних сосков, громадных, темных, словно запекшихся. Да, это была другая сторона жизни бандитов, ясно демонстрирующая их отношение к таким вещам, как любовь, грация и красота.
Тут и там путешественники видели пленных, рабов, которые на мгновение прекращали свои работы и глядели на них — пришельцев из давно забытого ими мира, не казавшегося им теперь уже ни желанным, ни хотя бы взывающим к мщению. Над островом висел запах испражнений, застоявшейся мочи, тухлой рыбы, плохо выделанных шкур, пота, шелудивых собак, засаленного тряпья, прокисшего кобыльего молока и чего-то еще, столь же мерзкого, но уже неопределимого. Говорят, морские гунны моются лишь раз в году, и в тот день, по слухам, в окрестных водах дохнет вся рыба…
Вергилий ощутил, что готов этому поверить.
Трофеи былых набегов и грабежей валялись повсюду, будто выброшенные на берег после кораблекрушения. Догнивала и заносилась песком позолоченная мебель, рулоны прекрасных бархатных тканей служили отхожим местом, бочки с виноградным вином давно уже, поди, содержали в себе уксус, на громадную древнюю книгу в драгоценном переплете задрала лапу собака…
Проводник поднялся по ступенькам, вошел в двери храма и пропал. Вергилий с компаньоном последовали за ним — и что же? Крыша храма отсутствовала напрочь, а внутри помещения была просто-напросто разбита палатка, самая громадная из виденных доселе путешественниками. Путь к ней украшала целая аллея шестов, к верхушкам которых были привязаны конские хвосты всех мастей и оттенков — грязно-рыжие, коричневые, серые и вороные. Верхушка шатра была откинута, давая путь свету, и, привыкнув к освещению, путники обнаружили своего проводника выполняющим ряд довольно сложных движений. Сначала он простерся на полу, но, не упав на него полностью, поднялся вновь и по ходу дела совершил руками движения, словно посыпал голову пеплом или пылью, а затем рухнул наземь заново. Все это время он покряхтывал и бормотал, время от времени взвывая так, словно был ранен, и наконец возвысил голос до такой степени, что чуть не сорвал его, при этом он сел на корточки на роскошном и широченном бактрийском ковре, которым был выстлан весь павильончик внутри палатки. Руки при этом он держал строго перед собой, словно демонстрируя, что никаких действий ими совершать не намерен.
Путешественники подошли к проводнику, остановились и огляделись по сторонам. Перед ними, на подстилке из сероватой овчины, покрытой сложенной вдвое раззолоченной парчой, храпел человек. Рот его был полуоткрыт, демонстрируя присутствующим неполный набор коричневых пенечков, бывших когда-то зубами. Судя по золотому кольцу, с которого свисал очередной конский хвост, а также по багрянцу подстилки, на которой лежал храпящий, перед ними был именно Байла, третий вождь гуннов.
Сколь бы убого ни выглядела резиденция вождей, не обошлось без ритуала: очевидно, хозяевам все же было присуще определенное понятие о вежливости и гостеприимстве. На тявканье, возникшее из грудной клетки лежащего, когда тот проснулся и обнаружил перед собой гостей, откуда-то сбоку появились три человека жутковатого вида. Все трое хромали. Оруженосцы они были или приближенные, но все трое явно только что разделяли послеполуденный отдых со своим повелителем, так что теперь присоединили свои покряхтывания и зевки к байлинским. Постепенно подтягивались рабы и прочие дворовые люди. За это время вождь Байла успел прочистить нос и горло, ополоснулся пригоршней воды и произвел иные физиологические действия, свойственные проснувшемуся человеку, которые, невзирая на их наглядный натурализм, все же свидетельствовали о том, что аудиенция началась и идет своим положенным чередом.
Вергилий и Эббед Сапфир расположились на овчинах, покрытых сверху шелковыми халатами с меховой оторочкой, принадлежавшими, верно, когда-то какому-нибудь бедолаге-скифу. Принесли вино, шикарные чаши, совершенно не подходившее одна к другой, были принесены свежая вода, кумыс, корабельные галеты и что-то вроде пастилы из крашеного сахара. Пастила, видимо, когда-то была мягкой. В углу палатки объявилась женщина, которая села, скрестив ноги, на табурет и, явно не в такт бряцая по тамбурину, завыла что-то себе под нос, одновременно ухитряясь кормить ребенка, примостившегося у нее на коленях.
При звуках музыки оруженосцы приосанились и принялись представляться, протягивая гостям свои крепкие, корявые длани. У багатура Мудраса не было глаза. Багатур Бруда обладал только частью левой ноги, багатуру же Габрону приходилось опираться на палку, дабы компенсировать отсутствие на правой ноге ахиллесова сухожилия. Представившись, все трое в такт и в тон взвыли:
— Давай! Давай! Давай!
Хозяевам был предъявлен алый свиток с имперскими бумагами и монограммой. Габрон оглядел свиток, понюхал и передал Мудрасу, который в свою очередь развернул документы и немедленно отдал по цепочке дальше Бруде, который, не мудрствуя лукаво, просто положил их на колени Байле. Тот развернул грязными пальцами бумаги, повернул вверх ногами, поглядел на просвет, словно бы желая увидеть там какие-то красивые картинки, и, разжав пальцы, позволил бумагам мягко скользнуть на пол. Затем грубоватым голосом, в котором явно сквозило разочарование, сказал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
