— Я не в силах выразить чувство гордости, которое обуревает меня, когда я слышу столь высокое предложение, ваша светлость. Но ваш нижайший слуга не достоин занимать столь высокое место при вашей особе, государь!
Дост Мухаммед усмехнулся и, пожелав счастливого пути, вручил Бернсу личное письмо к эмиру Бухарскому.
Накануне отъезда Бернс имел встречу с младшими детьми Тимур-шаха, жившими в Кабуле в полной нищете. Они пришли за помощью. Бернс посоветовал просить об этом Дост Мухаммеда. Они ответили, что дом Баракзаев жаждет их крови… Это свидание еще более укрепило убеждение Бернса, что с Саддозаями в Афганистане все покончено…
После более чем месячного пребывания в Кабуле Бернс в первых числах июня выехал в Бухару.
Известие о том, что Шуджа начал осаду Кандагара, а Ранджит Синг захватил Пешавар, было получено в Кабуле, когда Бернса уже там не было…
6
Приказчика Абдуллу Низамата вызвали в Пограничную комиссию якобы по делу торговому. А расспрашивать его Генс поручил Виткевичу.
Ян начал издалека: каких караванбашей Абдулла знает, сколько берут верблюжьи погонщики с вьюка, сколько дней каравану нужно добираться от Оренбурга до Мугоджар.
Абдулла отвечал обстоятельно, разговор шел на татарском языке, хотя приказчик по-русски изъяснялся бегло.
Вдруг Виткевич встал из-за стола, подошел к двери, выглянул в коридор, затем плотно притворил дверь, щелкнул замком.
Абдулла с беспокойством оглянулся. Виткевич подошел к нему вплотную и спросил:
— А теперь скажи: кто таков туркмен, что должен был взять от тебя бумаги?
Абдулла испуганно замотал головой:
— Не знаю, господин офицер, не знаю, какой такой туркмен.
Виткевич вынул из стола захваченные у казаха письма.
— А это знаешь?
Абдулла в страхе вскочил со стула, попятился к стене, Виткевич спокойно сказал:
— Вижу, знаешь! Так говори: кто таков туркмен? Абдулла промычал что-то нечленораздельное. Виткевич произнес:
— Ну, будешь говорить или нет?
Абдулла упал на колени, слезы потекли у него по щекам.
— Не губи меня, господин! Я скажу, но не губи меня! если хозяин узнает, я пропал!
— Говори, не бойся: твой хозяин ничего не узнает.
Абдулла рассказал, что Деев однажды вечером позвал его в кабинет; на столе горела одна свеча, в углу сидел человек, и в полутьме трудно было его разглядеть. Деев что-то сказал, обращаясь к этому человеку на незнакомом приказчику языке, а потом по-татарски приказал Абдулле отправиться в степь, там найти казаха Мух-тара, отдать ему пакет и передать, что за пакетом явится туркмен по имени Джаффар. «И если ты хочешь жить, Абдулла, — вдруг произнес незнакомец в углу, — так чтобы ни один человек не узнал ни одного слова, сказанного здесь!» После этого Деев отпустил Абдуллу.
Виткевич строго приказал Абдулле никому ни словом не обмолвиться об этом расспросе.
— Абдулла — пешка, — докладывал Виткевич Генсу. — В Дееве вся загвоздка!
А Деев тем временем ждал важного гостя из Москвы, Павел Владимирович Голубов, первостатейный московский купец-миллионщик, откупщик, владелец золотых приисков в Саянах, возглавлял сообщество учредителей торговой Русско-Азиатской Компании. Устав ее он собственноручно представил министру финансов Канкрину и собрался в Оренбург, чтобы посовещаться с Пичугиным, Деевым, Измайловым и прочими учредителями.
Прибыл Голубов в Оренбург дня два спустя после допроса Абдуллы в Пограничной комиссии. А в тот час! когда его возок катил уже по улицам Оренбурга, из калитки двора Евангелической миссии вышел одетый мещанином человек средних лет. Он подошел к дому Деева как раз тогда, когда к крыльцу подкатил возок, а на крыльце появился Деев.
Подбежав к возку и низко кланяясь, он помог выйти из возка дородному, но не потерявшему статности, пятидесятилетнему человеку в атласном голубом, отороченном соболями полукафтане, на который была сверху наброшена на соболях же шуба… На пальце правой руки, когда Голубов протянул ее Дееву, блеснул огромный бриллиант!
Приезд Голубова, о коем был предварен и Сухтелен, дабы оказать гостю надлежащий прием, расстроил план Виткевича — пригласить Деева в Пограничную комиссию «для деловой беседы» и, как выразился Ян, «посмотреть, что у него под шкурой таится».
Но с другой стороны, приезд гостя из Москвы облегчал задачу: Сухтелен устроил званый обед в честь Голубова, а после обеда прогулку за Урал, и Деев покинул свой дом до поздней ночи.
Виткевич рискнул на дерзкое дело. Ничего не сказавши Генсу, который также был приглашен к Сухтелену, Виткевич, одевшись трубочистом, явился в дом Деева якобы проверить дымоходы.
Войдя в кабинет, где был камин, он осмотрелся. Меж окнами стоял огромный стол. Пересматривать все бумаги в столе и на столе было бы слишком долго. Да и едва ли тайные бумаги лежали бы так открыто. Ян поэтому, бегло осмотрев стол, подошел к большому шкафу, вделанному в стену, с массивной металлической дверью. Он подергал за ручку, она не поддавалась. Стоя у шкафа, Ян растерянно смотрел на пол… И вдруг на краю великолепного ковра, там, где он прилегал к низу шкафа, Виткевич заметил что-то белое. Нагнувшись и отвернув край ковра, он увидел небольшой исписанный кусок плотной бумаги. Ян быстро поднял бумагу, подошел к окну.
На бумаге был английский текст, он начинался, по-видимому, с середины, так как на верху страницы стояла цифра 3.
«…очень существенно, — читал Виткевич, — получить возможно более полные данные о предположении проекта возведения укрепления на восточном побережье Каспия. В связи с этим нам известно также о плане вооруженного поиска, намечаемого осенью будущего года. Поэтому господин Дикинсон покорнейше просит…»
Продолжения не было, но и так все было ясно! Виткевич держал в руках листок письма, оброненный Деевым, разоблачавший его окончательно.
7
Генс сперва хотел немедленно представить письмо Сухтелену, дабы заарестовать Деева и все его бумаги. Но по зрелом размышлении послушался совета Виткевича: Деева до поры до времени не трогать и тщательно следить за ним.
Следили люди Генса и на Меновом дворе — не появится ли там туркмен.
К великой радости Виткевича, не прошло недели после его визита к Дееву, как стало известно: с новыми караванами прибыл туркмен лет тридцати пяти-сорока, и чиновник на таможне узнал в нем того самого, который побывал уже в Оренбурге минувшей весной.
Виткевич вырядился узбекским купцом, сбрил бакенбарды, повернул усы книзу и отправился на Меновой двор.
