Читаем без скачивания Мертвец - Эдуард Веркин

Глава 13. Суббота и все остальные

День явно не удался. С субботами такое бывает.

Едва я вышел из музея, как сразу увидел его. Упыря, конечно.

Упырь стоял возле десятого магазина и жевал булку. В этом они с Вырвиглазом похожи, любители пожевать. Я оглядел окрестности. Бежать бесполезно — Упырь меня поджидал, заметил, замахал, сдвинулся. Скорее всего, он даже проследил за мной, сволочь бледнолицая, нет мне покоя. Ну что ему дома не сидится, а? Неужели у него дома ничего интересного нет? Компьютера? Посидел бы, поиграл во что-нибудь, поел бы пиццу, попил бы соку… Нет, он за мной будет болтаться, встречаться как бы случайно на пути, трепаться рядом с магазинами, бродить вдоль по моей улице, возникать в окне моём глазами своими…

Я направился к лошади.

Говорят, что, если лошадь как следует испугать, она начнёт пинаться и кусаться. Лягаться то есть. Вот я сейчас испугаю эту дурацкую кобылу, а она ухнет задней лапой, то есть копытом, и прямо в лоб Упырю.

Нет, я не верил в то, что так может получиться, но всё равно зачем-то стал пугать конягу.

Упырь приближался со счастливой рожей. Я принялся зверски скалиться, клыки показывать, думал, может, дрыгнется всё-таки, но коняшка не дрыгалась, такая была ко всему привычная, видимо.

Тогда я стукнул лошадь кулаком по носу. С таким же успехом я мог стукнуть кулаком по столетнему дубу. Эффект тот же. На секунду конь заинтересованно скосился на нос, затем опять утратил ко мне всякий интерес.

Тогда я его ущипнул. Хорошенько, с вывертом, за щетинистую переносицу.

Эта сволочь в меня чихнула. Не как верблюд, так, по-интеллигентски, по-лошадиному, одни брызги, но всё равно неприятно.

— Здорово! — приветствовал меня Упырь издали. — Ты к Кате ходил, да?

Я вспомнил «Последнюю войну». Главу, где у профессора Блэксворта возникли разногласия с его подопытными орангутанами. Один старый самец решил установить новую иерархию и покатил на Блэксворта бочару, но хитрый и опытный профессор ловко восстановил своё положение в стае. Он набросился на орангутана и сильно укусил того за ухо. Это было так неожиданно и брутально, что все остальные обезьяны признали превосходство Блэксворта, и он быстро упрочил авторитет человечества над приматами.

Я решил последовать примеру Блэксворта и укусил лошадь за мясистые фиолетовые ноздри.

Не скажу, что мне это понравилось.

Упырь приблизился на расстояние удара.

Я кусал.

Но чёртова родионовская лошадь оставалась совершенно невозмутима. И неуязвима. Я грыз её малоаппетитные ноздри, а она ничего не делала. Не лягалась, не брыкалась, стояла сама по себе.

Вру всё это я, не кусал я лошадь. Всё-таки не безумец. Не полный безумец.

— А я гляжу, ты или не ты? — Упырь подошёл.

— Это я.

Интересно, если бы кто-нибудь со стороны увидел, что я кусаю лошадь? Тогда уж точно про наше семейство стали бы рассказывать весёлое.

Я решил. Что буду жить дальше. Как ни в чём не бывало. Что постараюсь, изо всех сил постараюсь про всё это не думать. Потому что, если начнёшь думать, просто крыша соскочит, это точно.

И я решил. Решил считать это гуманитарной помощью. Только так. Только тогда всё это получится пережить. Денис. Парень с проблемами. Надо его поддержать. Надо ему помочь. Ему трудно жить.

Да, неприятности притягиваются друг к другу, это точно.

Хотя это до меня ещё придумали. Народ типа. Вроде как пришла беда — отворяй ворота, полоска чёрная — полоска белая, ну и так далее.

И великие учёные тоже. Ну вот Ньютон. Всё друг к другу притягивается. Большое яблоко притягивает маленькое яблоко, они стукаются. Накроши в таз мелкой пробки — и она собьётся в кучу.

Так и в жизни. Всё в кучу.

Вот у меня брат. Сенька. Он помешан на кладбищенстве всяком, я к этому уже привык. А тут ещё Упырь. И Упырь свалился на меня только потому, что мой брат психопат. Притянулся ко мне Упырь. Кто мне скажет, что это не так? Никто не скажет.

Только я ещё не понял, кто планета, а кто яблоко. Кто поганей то есть, у кого поганская пальма первенства?

Я плюнул на асфальт. Лошадь стояла, смотрела на меня беззастенчивым глазом. Что-то ещё было в её взгляде издевательское и даже оскорбительное, глядела так, будто всё про меня знает и готова рассказать.

Я пнул эту сволочь в колено, в смысле лошадь пнул. Родионовская лошадь игогокнула.

— А я сегодня проснулся как на работу, ты прикинь!

— Круто, — сказал я.

— Проснулся, поболтался туда-сюда. Мама на шашлыки стала зазывать, а я ей говорю, не, не поеду, надоело мне уже, каждую субботу на шашлыки. Папа, конечно, обиделся немного, но я ему сказал, что в следующую субботу я с ними съезжу…

— Круто, — сказал я.

— Нормально. А ты куда сейчас собираешься? Легенды у меня никакой не было запасено.

— Не знаю, — ответил я.

— Пойдём ко мне?

— Не, нет настроения, потом как-нибудь сходим.

— Тогда пойдём к тебе. У тебя дома как-то спокойно. Это потому, что он обжитой, в нём долго люди жили. А у нас всё время дома необжитые, мы часто переезжаем. Только успеем вещи распаковать, как сразу уже уезжать приходится. Мама моя хочет иметь дом из белой глины, такие в Англии бывают…

Суббота была ужасна. Серая паутина, липкая, как хорошая жвачка. Я даже стал жалеть, что нет Вырвиглаза.

Вырвиглаз не зашёл. А я хотел его спросить, откуда он о кино узнал. Но он не сунулся. Воскресенье было ужасно.

Понедельник был ужасен, как каждый понедельник.

Вторник, среда — ничего хорошего.

Глава 14. «Маркус Вольф»

Позвонила Родионова.

— Слащёв, ты ещё не сдох?

— Не сдох, — ответил я.

— А жаль. Череп тебе шикарные похороны устроил бы…

Я промолчал. Катька пребывала в мизантропических настроениях, в таких настроениях она на язык зла, скажет гадость — потом станет переживать. Волосы ещё выпадут, не хочется Катьку без волос видеть.

— Я чего тебе звоню, Слащёв, — Катька хихикнула в трубку, — думаешь сегодня на танцы сходить?

— Сегодня же четверг…

В четверг дискотеки у нас не бывает. За линией бывает, на авторемонтном, но туда мы не суёмся, тамошние не любят посторонних.

— Четверг, — передразнила меня Катька. — Полено, сегодня «Вольфы» будут выступать.

— Чего?

— «Вольфы» играют. Вчера Пятак со своими приехали, День аквалангиста, между прочим, ты чего, Слащёв, снова мимо?

— Да не, не мимо… День аквалангиста?

— Да какая разница! — В трубке что-то шикнуло, прошуршало, мне в ухо аж угольной пылью дало. — Да какая разница, Слащёв! День аквалангиста, День В Ноздрю Пьяного Курсанта — праздник, короче. Пятак каждый день не приезжает.

Пятак — это Пётр, второй Катькин брат. Или первый. Ну, тот самый, портрет которого Вырвиглаз повесил в кабинете литературы. Пятак — музыкант, барабанщик, по-современному перкуссионист. Пять лет назад, когда ещё в первой школе учился. Пятак сколотил группу, назвал «Иммортал Коммунар». Коммунар — это опять же посёлок, на севере области, где парень анаконду в бане держит, там в последнее время опять медведей развелось. Но Пятак назвал группу не из-за медведей, а просто так, из-за политической конъюнктуры, они тогда как раз такие песни протеста пели, вроде как выступали с большевистских позиций. А сейчас они индастриал пилят, ну и какой-то новый у них ещё стиль, свой. Переименовались они тоже, это на пользу пошло. Слава пришла.

Да и песни стали поинтересней, Пятак творчески вырос. Мне кажется даже, что у него талант.

— Не, если ты не хочешь… — заскрипела Катька.

— Да не, хочу, — быстренько исправился я. — Я давно хотел послушать, в прошлый раз ангина у меня была…

— Мамочка не отпустила, — перебила Катька. — Она о тебе заботится. Мамочка сказала: «Горлышко болит», мамочка сказала: «Нужен Айболит…»

Поэтический талант бродит в крови Родионовых.

— Где встречаемся? — оборвал я это стихосложение.

— Возле Лёнчика, где ещё. Давай… Через полтора часа.

— Давай. Только это… Кать… Ну, если вдруг позвонит Денис, ты ему скажи, что… Ты лучше ему ничего не говори. Ты вообще трубку больше не бери, ладно? Кать, ты меня слышишь?

— Поздно, Слащёв, поздно.

Я хотел спросить, что именно поздно, но Катька хихикнула и отключилась. В трубке продолжало шуршать, будто там эскадрон сверчков поселился. Кстати, может, так оно и есть, телефон древний, надо будет проверить.

Поглядел на часы. Половина седьмого. Надо что сжевать. Хорошо бы с сыром. Горячего. Ну или бутерброд.

Я перебрался в родительский дом — время гнулось к ужину, не исключались тефтели, во всяком случае, приготовлялось что-то явно котлетного ассортимента: из кухни тянуло салом. Вообще тефтель с хлебом мне бы вполне не помешала, только потом будет в пузе ворчать, народ может и рассмеяться.

В кухне меня ждало разочарование. Это были не тефтели, это был хворост. Тесто, обугленное в постном масле. На столе в миске возвышалась уже целая гора, холестеринный Эльбрус. Мать стояла у плиты.