Читаем без скачивания Я убиваю - Джорджо Фалетти

Осторожными движениями извлекает из коробки лицо Аллена Йосиды, натянутое на болванку, словно пластиковая маска. Волосы при этом слегка шевелятся, будто еще живые, будто их ворошит ветер, который сюда, под землю, никогда не залетит.

– Вот, Пасо. Смотри.

Ох, Вибо, какое красивое. Это для меня?

– Конечно, для тебя. И сейчас надену.

Держа маску в одной руке, он другой нажимает кнопку в верхней части футляра. Слышно легкое шипение воздуха, заполняющего прозрачный гроб. Теперь он может приподнять крышку, она откидывается на петлях.

Он берет маску обеими руками и аккуратно прикладывает ее к лицу трупа, осторожно перемещая, пока глазницы не совпадают с остекленевшими глазами покойника, нос с носом, рот со ртом. Наконец, с величайшей осторожностью подсовывает руку под голову трупа и, приподняв ее, соединяет на затылке края скальпа так, чтобы не было складок.

Голос звучит нетерпеливо и в то же время робко.

Ну как, подходит, Вибо? Покажи мне?

Он отступает немного и изучает результат своей работы.

– Подожди, подожди минутку. Не хватает кое-чего…

Идет к тумбочке и достает из ящика расческу и зеркальце. Подходит к изголовью покойного с волнением художника, возвращающегося к незаконченному полотну, на котором не достает лишь последнего, завершающего мазка, чтобы получился шедевр.

Он аккуратно расчесывает волосы маски, уже матовые, без блеска, словно хочет придать им облик ушедшей жизни.

В эту минуту он – и отец, и мать. Воплощение самозабвенной безграничной преданности, не имеющей пределов и во времени. Его движения исполнены нежности и бесконечной любви, словно жизни и тепла в нем хватает на них обоих, как если бы кровь в его венах и воздух в его легких делились поровну между ним и телом, лежащим в стеклянном гробу.

С торжествующим видом подносит зеркало к лицу мертвеца.

– Вот, готово!

Минута поразительной тишины. Зафуззованная гитара Джимми Хендрикса рисует поле битвы, раны всех войн и поиск смысла гибели тех, кто пал за пустые ценности.

От волнения он роняет слезу на труп, на его маску, и кажется, будто это слезы радости покойного.

Вибо, я теперь тоже красивый. У меня такое же, как у всех, лицо.

– Да, Пасо, ты действительно очень красив, красивее всех.

Не знаю, как и благодарить тебя, Вибо. Не знаю, что бы я без тебя делал. Раньше…

В голосе слышится волнение. В нем звучат сожаление и благодарность. В нем те же любовь и преданность, что и в глазах того, к кому он обращается.

Сначала ты освободил меня от зла, а теперь подарил мне… Подарил мне это, новое лицо, прекраснейшее лицо. Разве я смогу когда-нибудь отблагодарить тебя?

– Ты не должен даже говорить об этом, понял? Никогда не должен говорить так. Я сделал это для тебя, для нас, потому что другие у нас в долгу и должны вернуть нам все, что отняли у нас. Я сделаю все, чтобы вознаградить тебя за твои страдания, обещаю.

Словно в подтверждение угрозы, скрытой в этом обещании, музыка внезапно сменяется энергичной «Purple Haze», рука Хендрикса терзает металлические струны в оглушительном беге к свободе и самоуничтожению.

Он закрывает крышку, бесшумно опускающуюся на резиновую прокладку. Подходит к компрессору на полу, и нажимает кнопку. Машина начинает с шумом откачивать воздух из гроба. В образующемся вакууме маска еще плотнее прилегает к лицу покойника, при этом сбоку возникает небольшая складка, отчего кажется, будто он довольно улыбается.

Он подходит к постели, снимает черную футболку, бросает ее на скамейку в изножье кровати. Раздевается донага. Наконец, его могучее тело вытягивается в постели, голова опускается на подушку, и он остается лежать на спине, глядя в потолок, в той же позе, что и тело, покоящееся в сверкающем гробу.

Свет гаснет. Из соседней комнаты сюда попадает лишь слабый отсвет красных светодиодов электронной аппаратуры, хитрых, словно кошачьи глаза на кладбище.

Музыка умолкает.

В гробовой тишине живой человек погружается в сон без сновидений, каким спят мертвые.

22

Фрэнк и Юло приехали на центральную площадь Эз-Виллаж,[31] оставив слева магазин «Фрагонар», царство парфюмерных товаров. Фрэнк с болью в сердце вспомнил, как Гарриет покупала здесь духи во время их предыдущего приезда в Европу. Представил ее крепкое, стройное тело под легким летним платьем, увидел вновь, как она подставляет запястье под каплю духов для пробы, как трет свою руку и ждет, пока жидкость испарится, а затем вдыхает аромат, неожиданно возникший от сочетания запаха ее кожи и духов.

Один из тех ароматов был с нею в тот день, когда…

– Ты здесь или мне сходить за тобой туда, где ты находишься?

Голос Никола разом стер воспоминания. Фрэнк понял, что полностью отключился.

– Нет, я здесь. Только немного устал, но я здесь.

На самом деле Никола устал больше. Воспаленные глаза у него были обведены черными кругами, как у человека, который провел бессонную ночь и ему срочно требуется теплый душ и свежая постель. Фрэнк поднялся в «Парк Сен-Ромен» и поспал днем, а Никола работал в офисе, оформляя документы, связанные с расследованием. Оставив его в управлении, Фрэнк подумал, что в тот день, когда полицейские перестанут тратить половину своего времени на бесконечную бюрократическую писанину, будут спасены одновременно и леса Амазонки от вырубания, и порядочные люди – от преступников.

Теперь они ехали ужинать домой к Никола и его жене Селин. Оставили позади парковку, рестораны, сувенирные магазины и свернули влево на улицу, что вела в верхнюю часть города. Чуть ниже церкви, расположившейся на вершине холма, стоял дом Никола Юло – небольшая светлая вилла с темной крышей. Она была построена на таком крутом склоне, что Фрэнк не раз задавался вопросом, какие такие ухищрения придумал архитектор, проектировавший ее, чтобы дом устоял перед силой тяготения и не полетел кубарем вниз.

Они припарковали «пежо» на стоянке, и Фрэнк последовал за другом. В коридоре он остановился, осматриваясь, пока Никола закрывал за его спиной дверь.

– Селин, мы приехали.

Мадам Юло выглянула из кухни.

– Привет, любимый. Привет, Фрэнк, вижу, ты все такой же красавец-мужчина, каким помню тебя. Как поживаешь?

– Я разодран на клочки. Единственное, что может вернуть меня к жизни – это твоя кухня. И судя по запахам, у меня есть надежда возродиться.

Улыбка осветила загорелое лицо мадам Юло. Она вышла из кухни, вытирая руки о полотенце.

– Почти готово. Ник, предложи Фрэнку что-нибудь выпить, пока вы тут ждете. Я немного опаздываю. Сегодня потратила уйму времени, приводя в порядок комнату Стефана. Тысячу раз говорила ему, надо быть аккуратнее, но все без толку. Когда уходит из дома, его комната – просто бедствие какое-то.

Женщина вернулась в кухню. Фрэнк и Никола переглянулись. В глазах комиссара видна была неизбывная тревога.

Стефан, двадцатилетний сын Селин и Никола, погиб в автомобильной катастрофе несколько лет назад, долго пролежав в коме. С того дня сознание Селин отказывалось признать смерть сына. Она осталась прежней милой женщиной, умной и тонкой, ничего не утратив как личность. Только вела она себя так, будто Стефан всегда находился в доме, а не под могильной плитой на кладбище. Врачи, неоднократно консультировавшие ее, пожимали плечами, советуя Юло потакать невинной мании жены и считая, что это спасительно для ее рассудка.

Фрэнк знал о проблеме Селин Юло и вел себя соответственно с давних пор – с первого приезда в Европу. Так же поступила и Гарриет, когда они вместе отдыхали на Лазурном берегу.

После смерти Гарриет его дружба с Юло стала еще крепче. Они понимали горе друг друга, и только поэтому Фрэнк принял приглашение друга приехать погостить у него в Монако.

Юло снял пиджак и повесил его слева от стены на вешалку из венского ясеня. Вилла была обставлена современной мебелью, но продуманно, так что многое здесь приятно напоминало о временах, когда дом еще только строился.

Юло, а за ним и Фрэнк прошли в гостиную, откуда широкие стеклянные двери вели на просторную террасу с видом на побережье.

Здесь уже был накрыт для ужина стол с безупречно чистой скатертью, посреди которого стояла ваза с желтыми и лиловыми цветами. Во всем чувствовалась тепло домашнего очага, видно было, что бесхитростные вещи тут старательно отобраны с желанием создать спокойную, уютную жизнь, а не из стремления кого-то чем-то поразить. Ощущалась и неразрывно сближавшая супругов скорбь о сыне, которого больше не было с ними, сожаление обо всем, что могло быть и чему не суждено было сбыться.

Фрэнк прекрасно все понимал. Подобное состояние души было ему хорошо знакомо – чувство горечи, неизбежно возникающее там, где жизнь приложила свою тяжелую руку. И все же, как ни странно, обстановка в доме не только не повергла Фрэнка в печаль, но напротив, позволила обрести покой. Он рад был взглянуть в сияющие, жизнерадостные глаза Селин Юло, нашедшей в себе мужество жить и после смерти сына, укрывшись в спокойной бухте своего невинного безумия.