Командир клипера, по своему обыкновению, несколько часов проводил на мостике в бамбуковом кресле, читая «Величие и падение Рима» Ферреро, когда вахту нес старший офицер.
Николай Павлович расхаживал от борта к борту, только машинально и по привычке посматривая, не заполощут ли кромки парусов. Ветер дул ровно, горизонт — чист. И у него невольно появлялись мысли о вечной гармонии, и казалась нелепой война миллионных армий, которые где-то сейчас стремятся уничтожить друг друга, чтобы кто-то получил большую власть, завладел чужой землей, нефтью, золотом, чтобы его заводы выпускали больше чугуна и стали, чтобы он мог беспрепятственно продавать свой товар в других странах и получать большие прибыли. И чтобы невообразимо большие массы людей лишались крова, страдали и умирали, им настойчиво вдалбливали в голову, что они совершают подвиг, сражаются за веру, царя и отечество.
И только в России происходит что-то другое. Там стремятся начать организацию мира на других основах. На равенстве и братстве между людьми. «Но это ведь невозможно, — думал Николай Павлович, — в истории было немало примеров, когда в такое же движение приходили народы, когда наряду со стремлением Рима, например, завоевать мировое господство возникла религиозная идея, христианство. И к чему все это привело? Христианство завоевало полмира, а люди не стали счастливее».
У штурвала стояли матросы первой статьи Громов и Трушин. Они тоже думали о чем-то своем, держа клипер точно на курсе. От их крепких, сильных фигур веяло уверенностью, смелостью. Капитан-лейтенант с обидой подумал: «Они что-то такое знают, чего ни я, ни Воин Андреевич не знаем. Вот он роется в истории народов и там ищет ответ».
Николай Павлович еще несколько раз прошелся от борта к борту и спросил командира:
— Ну что нового пишет ваш Ферреро?
Воин Андреевич поднял голову от книги:
— Удивительные вещи, мамочка моя. Какая великая наука — история! Если бы мы учитывали исторический опыт и не повторяли ошибок прежних поколений, то какой рай воцарился бы на земле. Но даже отбрасывая такую возможность и принимая во внимание несовершенства человеческие, зависть и корысть, полезно читать такие книги, в них находишь и ответ и некоторое утешение, что «все придет на круги своя». Вот если разрешите, я прочту кусочек. Здесь говорится о положении в Римской империи после гражданской войны при императоре Августе.
Он стал читать, далеко отставив книгу:
— «Все вздохнули наконец свободно. Последние тучи бури рассеялись с горизонта; снова заблестело голубое небо, обещая мир и радость. Со всеми ужасами революции — тиранией триумвиров, военной анархией, возрастающими налогами — было покончено. Сенат снова начал заседать регулярно; консулы, преторы, эдиллы, квесторы опять принялись за свои прежние обязанности; снова провинциями стали управлять друг за другом назначаемые по выбору или жребию из консулов и преторов, кончающих свою должность. После стольких лет раздора, ненависти и резни Италия была наконец в согласии, по крайней мере в своем преклонении перед Августом и традициями Древнего Рима». — Каково?
— Дал бы бог, чтобы и у нас все окончилось хорошо, — сказал старший офицер, — только, где мы возьмем Августа?
— Найдутся. Во времена великих перемен рождаются и великие люди. Надо только, чтобы была вера в этого человека, в его мысли, идеи. Как у римлян в эпоху Августа. Вот еще кусочек: «Никто не сомневался, что Август распространит по всей империи мир и благоденствие, восстановит религию в храмах и справедливость в судах, исправит нравы и отомстит за поражения, испытанные Крассом и Антонием в Парфии».
Матрос отбил четыре склянки. Рулевые сменились. Заметив, что Громов не раз усмехался при чтении отрывков из Ферреро, старший офицер спросил его:
— Ты что, братец, не согласен, что вот так же и у нас все образуется?
— Образуется, да не так, гражданин капитан-лейтенант. Снова царя народ посадить не позволит. Там ведь, в Риме, смуты и раздоры, видно, были между правителями?
— Да, конечно, шла борьба за власть между приверженцами различных партий, как и у нас в России сейчас.
Командир поправил:
— Пожалуй, не совсем так. Да, была борьба, но только между патрициями, которых поддерживал народ.
— Значит, дрались из-за места на престоле? — спросил Громов.
— Да, и Август победил, — сказал командир.
— У нас другое дело. Мы не хотим ни Августа, ни Николая, никого из царей и Керенских. Власть должна быть народная, а земля и заводы и все — тоже народное.
— Это само собой, — подтвердил Роман Трушин, стоя навытяжку и снисходительно улыбаясь. Ему было странно слышать, что такие ученые и умные люди не могут понять простых и ясных истин, что революция совершилась в России не для того, чтобы одного царя заменить другим, пусть даже очень смекалистым, не чета Николаю Второму.
— Проверьте уровень воды в льялах! — приказал старший офицер.
Матросы бросились выполнять приказание.
Командир с помощником переглянулись.
— Откуда это у них? — спросил старший офицер. — Такая уверенность и чувство превосходства. Наверное, они правы. То, что было пригодно для Римской империи в период ее расцвета, то неприемлемо для нас. Я уже думал об этом, и мне пришла мысль сравнить паше время с первыми веками нашей эры, когда зародилось христианское учение. И все-таки за девятнадцать веков отношения между людьми мало изменились. В странах Востока, в Индии, Африке, еще существует рабство, на которое снисходительно смотрят англичане, французы, бельгийцы, да и мы, грешные.
— Вы думаете, что коммунистическое учение ждет участь христианства?
— Исторический опыт заставляет сомневаться.
— Сомневаюсь и я, а вот они знают и не сомневаются. — Воин Андреевич кивнул на застывших у штурвала матросов. — Матрос Громов и кондуктор Лебедь растолковали им, в чем разница между христианством и социализмом. Там — обращение к душе и совести и сохранение всех прежних отношений между людьми, а у коммунистов — отрицание всех форм угнетения и обобществление средств производства. Там равенство на небе, а у них — на земле. Вот, мамочка моя, в чем главная разница! Строки же об Августе я процитировал как доказательство того, что и после самых жестоких бурь наступает хорошая погода.
Матросы у штурвала сдержанно улыбнулись.
Воин Андреевич строго взглянул на них, затем перевел взгляд к трапу и увидел, что по нему поднимается одна из самых интересных личностей на «Орионе», радист Лебедь. На его костлявой фигуре мешком висела форма унтер-офицера. Он был рыж, веснушчат, весь он источал веселое благодушие. Нельзя было не улыбнуться, глядя на этого никогда не унывающего человека. Каждый день к двум часам, если не было ничего срочного, радист поднимался на мостик или, смотря по погоде, заходил в командирскую каюту с новостями, полученными в течение суток.
