– Мог бы не торопиться. Без императора не начнут.
Калигулу и в самом деле ждало не менее пятисот человек. В огромном зале императорского дворца, больше похожем на центральную площадь небольшого городка, раскинулись праздничные столы. Вокруг столов возлежали гости – сенаторы, патриции, благородные матроны. В глубине зала виднелись лица приятельствующих с Гаем Цезарем актеров, неизменных спутников его ночных похождений по лупанарам. Не позвать их на пиршество означало навлечь на себя императорский гнев. Над приглашенными возвышалось ложе императора.
Войдя в зал под приветственные возгласы гостей, Калигула возлег на ложе, откинувшись на подушках, и в ногах его под звуки лютней устроилась Цезония. Императрица не переставала недовольно посматривать на новобрачную, расположившуюся по правую руку Калигулы, отделяемую от императора лишь женихом. Дождавшись богоподобного племянника, Клавдий тут же выпил одну за другой чаши критского и массайского вина во славу Юпитера и Венеры и теперь клевал носом, забавляя присутствующих.
Мессалина рассматривала правильный профиль своего супруга, его красиво посаженную голову, увенчанную благородными сединами, дородное тело и думала, что если бы Клавдий всегда вот так сидел, застыв в одной позе, то выглядел бы вполне прилично. Но трясущаяся при ходьбе голова, подгибающиеся колени, визгливая, заикающаяся речь и парадоксальные высказывания, которыми Клавдий время от времени удивлял собеседников, портили благоприятное впечатление, складывающееся при первом знакомстве. Задремав, Клавдий свесил голову на грудь, а два императорских шута подобрались к жениху и проворно сняли с ног его сандалии, надев обувь на безвольно опущенные руки.
– Дядюшка! – давясь от смеха, окликнул родственника Калигула.
Клавдий встрепенулся и, заморгав глазами, под общий хохот по своей всегдашней привычке принялся тереть ладонями лицо, делая вид, будто просто задумался. Он водил по щекам грязными подошвами, не сразу заметив подвох. А поняв, в чем дело, визгливо расхохотался и, осознав свою ошибку, скинул с рук сандалии и крепко обнял Мессалину, впившись в ее губы слюнявым поцелуем.
– Не приставай к моей женщине! – нахмурившись, вдруг выкрикнул Калигула, и Клавдий испуганно отпрянул.
Гай Цезарь и раньше на свадебных пирах прогонял женихов, занимая их место. Так, Ливию Орестиллу, выходившую замуж за Гая Пизона, Калигула явился поздравить с законным бракосочетанием и тут же приказал отнять у мужа. Правда, через несколько дней он Ливию отпустил, но своей считать не перестал и спустя два года отправил несчастную в ссылку, заподозрив, будто женщина снова сошлась с мужем. И вот теперь, сидя на месте жениха, Клавдий со страхом смотрел, как император поднялся с ложа и, взяв его невесту за руку, торжественно и важно, точно на собственной свадьбе, повел Мессалину в покои для новобрачных.
Цезония досадливо кусала губы, хмуря узкий лоб. Гости стыдливо прятали глаза, делая вид, что ничего не происходит. Бескровное лицо сенатора Мессалы побледнело еще больше. Несчастный отец невесты сжал кулаки так, что ногти до крови впились в ладони, и сидящая рядом с ним матрона Лепида не знала, то ли муж страдает от боли в загноившейся ране, то ли от унижения. Играла веселая музыка, шуты валялись по полу, пиная друг друга и паясничая, но напряжение в зале не ослабевало. Когда подали восьмую смену блюд, император вернулся к гостям. За талию он вел Мессалину и, усадив новобрачную на прежнее место, нежно поцеловал в щеку.
– Клянусь божественной Друзиллой, я видел перед собой лишь нежный бутон, но, попробовав его на вкус, могу с уверенностью заявить – этот бутон уже раскрылся и превратился в благоуханную розу, – многозначительно заметил он. – Наша юная невеста так изощрена в ласках, что моей старухе Цезонии впору поучиться у этой девочки. Когда совокупляешься с Мессалиной, кажется, что имеешь всех женщин Земли.
По залу пронесся вздох облегчения. Цезарь любил на пирах порассуждать о достоинствах и недостатках матроны, с которой он только что предавался любовным играм, и чаще всего это была злобная критика. Но сейчас, слава богам, гроза прошла стороной, раз император остался доволен. Гости заметно повеселели. Все, кроме сенатора Мессалы. Шатаясь, патриций поднялся на ноги и, поддерживаемый под руку Домицией Лепидой, угрюмо заговорил:
– Цезарь благой и величайший! Позволь мне уйти! Я нездоров и чувствую сильную слабость.
– Не позволяю! – рассмеялся Калигула, шутливо грозя пальцем. – Ты, Марк Валерий Мессала Барбат, должен от души повеселиться на свадьбе единственной дочери. И смотри же, коварный, пей как следует за мою новоиспеченную тетушку! Я лично буду следить, чтобы ты выпивал все, что тебе наливают!
Остаток праздника сенатор Мессала мучительно вливал в себя угодливо подливаемое слугами вино, пока ему не сделалось дурно и патриция на носилках не вынесли из зала. Домиция Лепида последовала за мужем, но Валерия не обратила внимания на уход родителей. Она, не отрываясь, смотрела на Калигулу взором долгим и призывным. Совсем недавно, лежа в его объятиях, Мессалине на секунду показалось, что путь к престолу почти что пройден, осталась сущая безделица – устранить Цезонию. И вот тогда-то император, скорее всего, женится на ней, Мессалине, ведь он был с ней так нежен, и страстен, и ненасытен в ласках!
Следуя настоянию молодой жены, Клавдий на следующий же день после свадьбы перебрался в императорский дворец. Юная патрицианка ушла из родительского дома с одной лишь верной рабыней Хлоей, ибо все, что могло Мессалине понадобиться, Клавдий беспрекословно бросал к ее ногам по первой же просьбе. Интерес императора к его жене напугал впечатлительного Клавдия, склонного преувеличивать малейшую опасность, и муж старался проводить с Мессалиной как можно меньше времени, возвращаясь в отведенные ему покои только к ночи. Дни же он проводил в обществе вольноотпущенника Нарцисса и книг, работая в таблинуме над трудами по истории.
Обычно, проснувшись, Валерия уже не заставала рядом с собой благоверного, но это ее не слишком огорчало. Рабыни набирали в купальне ванну с розовым маслом, и после омовения Хлоя умащала атласную кожу хозяйки восточными благовониями. Соорудив из рыжих локонов прическу в греческом стиле, рабыни облачали госпожу в столу из тончайшего китайского шелка, сквозь который просвечивали ее совершенные формы, и Валерия отправлялась на прогулку по дворцу.
Занятие было увлекательное и долгое, все равно как обойти целый город. Мессалина как бы случайно заглядывала в роскошные нимфеи, где Гай Цезарь для себя выдумывал диковинные омовения, купаясь в благовонных маслах, холодных и горячих. Бродила по трапезным залам, уставленным золотыми блюдами, с которых Калигула вкушал самые изысканные яства, кои только мог изобрести его изощренный ум. Время от времени император даже выпивал растворенные в уксусе жемчужины, уверяя, что этот напиток продлевает жизнь.
Патрицианка гуляла по дворцу не только гонимая любопытством. Она мечтала встретить Калигулу. И пару раз ей везло. Однажды Гай Цезарь шел Мессалине навстречу, во всем блеске своего божественного великолепия, и свита из разряженных придворных развлекала его беседами. В другой раз они повстречались в саду. Но Калигулу неотступно сопровождала Цезония, и под ее гипнотизирующим взглядом многозначительные намеки юной прелестницы оставались без ответа.
Почувствовав в Мессалине серьезную соперницу, императрица стала устраивать мистерии и игры подальше от Палладиума, на загородных виллах, стараясь держать падкого на молодых красоток мужа как можно дальше от рыжеволосой бестии. А чтобы унизить конкурентку, открыто пренебрегала ею, давая понять, что молодая жена Клавдия у нее в немилости. Чуткая к настроениям императорской четы челядь тоже старалась избегать Валерию Мессалину, и придворные смотрели на жену Клавдия так, как если бы она была грязной служанкой.
В тот день Валерия встала, как обычно, ближе к полудню и, приняв ванну и приодевшись, отправилась бродить по опустевшему дворцу. Но не успела она отойти от отведенных ей покоев, как увидела встревоженного Клавдия. Супруг почти бежал к ней на подгибающихся ногах, и на лице его застыло смятение.
