22. В путь
Митька спал очень беспокойно. Уже часа через два он проснулся и почесал свою взлохмаченную голову. Шарик умильно вильнул ему хвостиком и опять свернулся узлом.
Но Митька уже не мог уснуть — какая то мысль, видимо, сильно тревожила его. Потом он толкнул в бок Ваньку.
— Чего тебе? недовольно проворчал тот.
— А ну очухайся, браток. Поспал в тепле и будя. Нужно дело думать.
— А какое такое дело? зевнул Ванька. Ишь тут как тепло… Я думаю — что если люди не врут, что в пекле жарко — ей Богу, я согласен там квартиру снять… Хорошо, когда все косточки прогреются…
Лицо Митьки было озабоченным.
— Погодь, Вань… Не трепись. А дело то ведь хреновое выходит! Смываться, брат, нам нужно с Севастополя.
— Смываться? А почему это?
— А очень просто. Я тому чекисту поломатому здорово в зубы въехал — аж до сих пор кулак болит. Если он меня теперь где встретит — враз узнает! Он, сволочь, на меня здорово фонарь навел… А потом я ему сдуру, да по злобе, про Малахов курган ляпнул, что это мы его там каменюками гвоздили… И ежли он меня теперя где поймает — аминь — враз дух вышибет.
— Н-да… Он тебе не простит. Я знаю — как ты кому дашь в зубы — могила!.. И в кого только ты такой здоровый чорт уродился?.. Н-да, видно драпать и в самделе нужно. А только куда?
— А в Москву!..
— В Москву-у-у-у? Чего ты там делать будешь? — Как это чего делать? Находиться!
— Но почему тебя чорт в Москву тащит, а не в другое место?
В памяти Митьки мелькнуло веселое лицо Серёжи, который так ласково потрепал его за волосы и дружески прижал к себе. И опять теплое чувство нежности и привязанности поднялось в нем. Но Митя не сказал своему приятелю ни о своем чувстве, ни о желании встретить веселого футболиста, чтобы передать ему порученную тайну.
— Почему, говоришь, в Москву? Да, просто не видал я еще ее. Позырить хочется.
— Да ведь тута скоро виноград доспеет.
— Эва, виноград? А мы смотаемся туда-сюда мигом. Поезда дармовые… Первым классом махнем!..
— Ну что ж. Если тебе уж так приспичило — топаем. Чорт с тобой, а я — парень компанейский. Да и то верно: тот парень, кого мы каменюками причесали, а потом ты ему в зубы дал — он с тебя и взаправду душу вытряхнет, пока до ГПУ доведет… Айда, Митька, на вокзал. Как раз, кажись, утром скорый на Москву идет…
* * *
Приятели поблагодарили кочегаров и вышли из станции. На дворе было еще совсем темно, и только редкие фонари порта освещали мертвые вагоны и стены пакгаузов. Ванька всматривался в груды бочек и мешков и наконец воскликнул:
— Во… То, что нам надо!
— А что?
— А видишь, там что в мешках? Верно, картошка!
— А на что тебе — все равно отсюда никуда не вынесешь!
— Да нам не картошка нужна, а мешки.
— Мешки? А на что?
— Ах ты, тетеря деревенская… Ты, видать, сюда под вагоном приехал?
— Ara.
— Ну, это другое дело… А нам здесь на вокзале нипочем ни под вагон, ни в вагон не влезть — конечная станция — здорово осматривают. Надо на крыше ехать. А ты знаешь — тут коло Севастополя девять тоннелей проехать надо… А там без мешка не проедешь — дым, да искры с паровоза так бьют, что не приведи Бог. Сколько наших, не знаючи, так вот — турманами[37] в рай полетели…
Приятели украли два мешка, перебросили их через высокую каменную стену и пошли в ворота. Заспанный сторож, не видя у них ничего в руках, выпустил их свободно.
Ванька не ошибся. Действительно, у перрона вокзала стоял скорый поезд на Москву. Беспризорники подкрались к поезду с другой стороны перрона. Митька свистнул и поставил руку. Умный Шарик мгновенно вспрыгнул на руку и забрался за пазуху. Приятели незаметно влезли на крышу, укрылись мешками и опять задремали. Скоро паровоз свистнул, и пассажиры первого беспризорного класса поехали в Белокаменную…
23. Концерт
Вагон третьего класса был переполнен. Люди, вплотную прижавшись друг к другу, сидели на нижних скамьях. Над ними на спальных полках. и на полках для багажа — везде виднелись человеческие фигуры. В проходах между скамьями сидели на своих чемоданах и узлах менее удачливые пассажиры. Неясный гул разговоров вторил глухому шуму колес. Скорый поезд «Севастополь-Москва» приближался к Мелитополю.
Как то незаметно в гул разговоров вплелся чистый звонкий детский голосок.
На окраине где то городаЯ в убогой семье родилась…
На фоне неясного шума этот голосок пронесся, как звук колокольчика среди отдаленного грома. Разговоры прекратились. Голосок, теперь поддержанный другим более низким голосом, продолжал:
Горемыкою, лет шашнадцати,На кирпичный завод нанялась…
Песенка была всем известной свежей любимой народной песенкой. В ней рассказывалась история одной рабочей девушки, которая на этом заводе встретила своего суженого — Сеньку.
Вот за Сеньку то, за, кирпичики,Полюбила я милый завод…
Песенка трогательно рассказывала о том, как был разрушен завод во время революции, как потом рабочие, те, кто был привязан к старому пепелищу, взялись за его восстановление, как после долгих скитаний по стране девушка встретила своего Сеньку на том же старом милом кирпичном заводе.
Зашумел завод, загудел гудок,Как во время бывалое он,
Стал директором, управляющимНа заводе товарищ Семен…
Прошли годы лихолетья. И о наступлении новой счастливой эры пел звонкий голос Ваньки… Эти слова находили отклик в каждом сердце слушателя. В счастье верили все бедняки, наполнявшие этот вагон. Они тоже мечтали о конце испытаний, голода, гнета. Вот почему слова простой знакомой родной песенки, пропетые так музыкально и выразительно, глубоко волновали сердца.
И когда замолкли последние слова, примолкшие люди негромко заапплодировали и стали выглядывать из своих углов, чтобы увидеть поющих. В конце вагона стояли наши приятели — Митька и Ванька — босые, оборванные, без шапок.
Шум разговоров еще не успел восстановиться, как опять раздался ясный голос Ваньки:
— Мить… Слышь ка, Митька?
— Чего тебе?
— А ты не знаешь, чего это в Типлисе дом с мамкой Сталина так здорово стерегут?
— Не, не знаю… А чего?
В тишину притихшего вагона врезался театральный шопот:
— А это, чтобы, избави Бог, она второго Сталина на наше несчастье не родила!..
