время взрыва на Аптекарском острове пострадало много людей.
Столыпин, которого намеревались убить, остался в живых. Такова ирония истории.
Вскоре царь предложил Петру Аркадьевичу с семьёй переехать в Зимний дворец. Решение разумное: во дворце лучше была организована охрана, везде стояли часовые, и по этой причине считалось, что дворец — хорошо охраняемая тюрьма.
Детям, Аде и Наташе, отвели громадные светлые комнаты, между которыми устроили перевязочную. Придворные заметили, что больная девочка лежит в покоях, служивших когда-то спальней Екатерине Великой.
Остальные дети с удовольствием бегали в сады. Один сад — большой — был внизу, другой — висячий — на уровне второго этажа. Здесь даже росли большие липы.
Сам Столыпин, чтобы не покидать своего убежища, гулял по залам или выходил на крышу дворца. Кабинет и комната Столыпиных-старших были без особого комфорта, но под присмотром охраны. Безопасность была превыше всего.
Часто вместе с детьми родители прогуливались по залам дворца. Зал за залом, гостиная за гостиной тянулись строгой анфиладой. Со стен смотрели на гуляющих портреты императоров, в таинственном полумраке отсвечивали позолоченные рамы, мебель и люстры, переливающиеся разноцветными огнями. В тронном зале стоял покрытый чехлом трон.
Во дворце было сумрачно. В каждом помещении светилась лишь одна дежурная лампочка. Лениво шаркали обувью лакеи, избегавшие вопросов, — прислуга предпочитала молчать и не напрашиваться на разговоры.
Расхаживая по дворцу, Столыпин думал о том, как изменчиво время. Ещё вчера в этих залах проходили важные приёмы, гремела музыка, давались балы, а сегодня поселилась скука и серые сумерки заглядывали в окна дворца, как заглядывала в них революция.
Революции боялись. О ней не говорили, а если и говорили, то шёпотом, не вслух.
На первом же после взрыва приёме государь предложил Столыпину большую денежную помощь для лечения детей. Столыпин сухо ответил:
— Ваше величество, я не продаю кровь своих детей.
Зря он так ответил. Государь говорил искренне, хотел помочь. И Николай II отнёс резкий ответ Столыпина на счёт его тягостного состояния. Конечно, думал он, только по этой причине Пётр Аркадьевич находится в дурном расположении духа.
Известие о взрыве на даче Столыпина застало Азефа в Финляндии. Взрыв его испугал. Товарищи, обратившие внимание на нервозность Азефа, не могли понять, в чём дело. Казалось, радоваться надо было, что по вешателю Столыпину нанесён удар, и сожалеть лишь о том, что тот остался в живых, а тут непонятное смятение.
Валентина Попова, член Боевой организации, которую выдал Азеф, в то время работала в лаборатории, где изготовлялись бомбы. Она отметила: Иван Иванович — так в целях конспирации звали рядовые члены партии Азефа — неожиданно пришёл вечером взволнованным, и более того, подавленным. Молча перелистал железнодорожный справочник, собрался ночевать в лаборатории, но потом раздумал и ушёл на станцию.
Азеф нервничал не просто так. Он опасался, что Столыпин и Герасимов сочтут его обещания за обман, а его поручительство за Боевую организацию — за договор, сделанный лишь для отвода их глаз. Он опасался, что озлобленные руководители охранки, не зная настоящих организаторов взрыва, произведут аресты тех, кого он уже назвал, и своими решительными действиями провалят Азефа товарищам по партии.
И тогда он потребовал от товарищей публичного отречения от взрыва на даче Столыпина, что ещё больше удивило членов Боевой организации. Прежде такого не практиковалось.
— Для чего это? — спрашивали Азефа.
— Мы должны осудить морально и политически сам способ такого покушения. Нельзя убивать невинных людей из-за одного виновного, — убеждал он и ссылался на Каляева, не позволившего себе бросить бомбу в великого князя Сергея Александровича лишь потому, что с ним рядом находились дети.
Такая позиция Азефа удивила членов Центрального комитета. В истории революционного движения подобных заявлений не делали.
Товарищи сказали:
— Если хочешь, напиши заявление сам.
Он написал. Этот документ действительно оказался единственным в своём роде — никогда революционеры, проповедовавшие террор, не смущались своей работы и от неё не отрекались.
«Максималисты», отошедшие от Боевой организации, сами во всеуслышание заявили, что взрыв на Аптекарском острове их рук дело. Теракт они причислили к своим заслугам.
Герасимов внимательно выслушал примчавшегося в Петербург Азефа и убедился, что он во всей этой истории не виновен. Он не знал о подготовке покушения и потому не мог своевременно оповестить охранку. Его простили, тем более что надёжнее и крупнее, чем Азеф, агента в полиции не было.
Было ясно, что сам Азеф зол на «максималистов», которые так навредили ему своей автономностью, и теперь будет сообщать о них всё, даже мелочи.
Как и Герасимов, Столыпин понимал, что, кроме Азефа, освещать деятельность революционеров на таком уровне некому. Но Столыпин резко изменил своё отношение к той тактике, которой не так давно его уговаривал придерживаться Герасимов, считая, что именно хитрый план в силах сделать работу Боевой организации холостой и никчёмной. Теперь Столыпин требовал арестов и задержаний.
— Сорняк надо выдёргивать вместе с корнем, — говорил он.
И Герасимов стал выдёргивать сорняк, предупреждая министра, что в делах Боевой организации и «максималистов» ныне полный разлад.
— С одной стороны, это хорошо, — докладывал он, — у них нет единства, а вот с другой — плохо. У нас среди «максималистов» нет надёжного агента, а потому мы идём, как в потёмках, без надлежащей информации.
Герасимов докладывал министру о всех событиях, происходящих в партии эсеров. Своей ненависти к «максималистам» он не скрывал, не скрывал и озабоченности их стремительностью и смелостью. Те предпочитали методы, отличные от Боевой организации. Новая тактика ставила охрану в тупик. Привыкнув к одним методам, им было трудно понять новые, которые стали практиковать члены так называемых боевых летучих отрядов.
Пока существовала Боевая организация, взявшая монопольное право на террор, все действия в Петербурге находились под контролем Азефа. Ни один шаг не мог быть сделан без его разрешения и совета. Теперь, когда монополия кончилась и летучие отряды стали действовать самостоятельно, бороться с ними стало почти невозможно. Не было информации, чтобы зацепиться и продумать контрмеры.
— По информации Азефа, в партии сейчас действуют три боевые группы, — докладывал министру Гекрасимов.
— Вы знаете, какие?
— Информация у меня хоть не полная, но полезная. Полагаю, на первом месте стоит боевой отряд при Центральном комитете, созданный из бывших членов Боевой организации. Им руководит некий Зильберберг. Другую группу создали для покушения на Лауница также из бывших членов Боевой организации. Ею руководит некая «товарищ Бэла». Самая для нас пока непонятная третья группа, состоящая из людей, которые прежде к террору никакого отношения
