Никаких бомбежек, торопливо одернул себя Торопов. Если все сработает, то никто не посмеет… не сможет покуситься на земли Третьего рейха.
Все сработает! Все!
Торопов выдохнул воздух. Потом набрал полную грудь и снова выдохнул.
Дышалось легко и свободно. Он… Он сдал первый экзамен. Сдаст и второй. И третий. И будет жить. Будет наслаждаться каждой минутой жизни.
Он будет полезен. И если постарается, будет незаменим.
— Смотрю, вы успокоились, — засмеялся Нойманн. — Осанка изменилась, дыхание нормализовалось… Что значит — верная мотивация. Пойдемте обедать?
— Нет… — подумав, ответил Торопов. — Я лучше еще поработаю.
— Понимаю. Муза прилетела, вдохновение посетило… Я ваши рукописи заберу, пожалуй… — Нойманн собрал исписанные листы в стопку, стукнул о крышку стола, подравнивая. — Не могу не приветствовать такого желания работать. Работа — она делает свободным, не правда ли?
Нойманн вышел из комнаты, Торопов посмотрел на закрывшуюся дверь. Немец все время пытается его оскорбить, демонстрирует свою брезгливость… Его право, наверное. Но как только у Торопова появится возможность, штурмбаннфюрер пожалеет об этом… Ему бы помягче с Тороповым. Пусть не любит или даже презирает, но зачем же вот так вот открыто?
Торопов и за меньшее записывал людей в личные враги. И если в его собственном времени все это оборачивалось для неосторожных оппонентов лишней нервотрепкой и мелкими пакостями, то здесь, в рейхе тридцать девятого года, у желающего отомстить есть куда более интересные возможности… Куда более интересные.
Нужно только правильно себя повести. Штурмбаннфюрер даже представить себе не может, как умеет работать Торопов. Мотивация — да, мотивация. И желание стереть Нойманна и его мальчиков с лица земли — очень неплохая мотивация. Деньги, дом, женщины, власть над людьми — все это тоже. Но ненависть и желание отомстить…
Торопов подвинул новый лист бумаги, взял карандаш, задумался.
Что еще писать?
Что еще обладает ценностью, независимо от изменяющихся условий? Разведка?
«Красная капелла» — четко написал вверху страницы Торопов и подчеркнул. Забавно, ведь немцы еще и сами не придумали это название. Ничего, пусть пользуются. Это подарок.
Торопов усмехнулся.
Пункт первый списка — Харнак.
2 августа 1941 года, Москва
— И фотография получилась ужасная, — с легкой брезгливой усмешкой сказал старший лейтенант. — Рядом с американцем в строгом костюме вы, вождь и лидер великой державы, выглядите как… ну, как председатель колхоза, не передового причем…
Сталин не ответил, молча набивал трубку табаком, потом раскуривал ее — долго, со вкусом, и только потом посмотрел в глаза собеседника. Наглого собеседника, рубящего правду-матку прямо в лицо кровавому диктатору, так он, кажется, назвал Сталина при первой встрече?
Кровавый диктатор и тогда не отреагировал на прямое оскорбление, и сейчас не собирается поддаваться на эту дешевую провокацию. Старший лейтенант Орлов сумел заинтересовать Сталина, доказать свою возможную полезность и даже исключительность, поэтому мог вести себя с мальчишеской дерзостью. Во всяком случае, один на один.
Он и сам понимает. Стоит кому-то по вызову Сталина войти в кабинет, как Орлов мгновенно превращается в дисциплинированного и даже немного подобострастного служаку.
Он еще очень молод, поэтому пытается компенсировать свою неуверенность такой вот бравадой. Или у него еще что-то есть на уме, для чего-то он все время старается держать Сталина в напряжении и даже раздражении. Его право, в конце концов.
— И что вам не понравилось в той фотографии? — прищурившись, спросил Сталин.
— Знаете, к Николаю Второму можно относиться по-разному, — мгновенно став серьезным, сказал Орлов. — И выглядел он не очень представительно, и мог позволить себе совсем уж домашний и затрапезный вид при встрече с близким окружением…
— Вы были знакомы с Николаем Романовым? — немного удивился Сталин.
— Мельком, — сказал Орлов. — Когда он благодарил меня за проведение операции… Впрочем, это неважно. Важно то, что этот человек, недалекого ума и не обладающий выдающимся характером, при встрече с сильными мира сего умел произвести впечатление. И блеск появлялся, и даже величие в движениях… Хотя и ростом он был ненамного выше вас, и фигура не внушительнее вашей. Но всегда соответствовал уровню встречи…
— Возможно, — с серьезным видом кивнул Сталин. — Я не был с ним знаком лично, но вам я верю. Я выглядел недостаточно внушительно? На самом деле?
Сталин выдвинул ящик письменного стола, достал фотографию. Внимательно посмотрел на нее, потом бросил на стол перед Орловым.
Старший лейтенант при всех визитах в этот кабинет сидел на ближайшем к хозяину кабинета стуле. Сталин не возражал против такой вольности. Поинтересовался, сможет ли Орлов убить его голыми руками, получил утвердительный ответ и перестал обращать на опасную близость старшего лейтенанта внимание вообще.
Хотел бы убить — уже убил бы.
Человек, сумевший оказаться на охраняемой территории Ближней дачи, мог бы все закончить прямо там, в саду, но ведь не стал этого делать. Хоть и был непримиримым врагом Сталина. Личным врагом.
Оказывается, воевал старший лейтенант, тогда поручик, под Царицыном и потерял там кого-то из своих знакомцев не в бою, а во время чистки тыла по приказу Сталина. И это тоже Орлов выложил Сталину при первой встрече. И то, что имеет возможность перемещаться во времени, — тоже рассказал и доказал.
Иногда Иосиф Виссарионович вспоминал свою встречу с Гербертом Уэллсом, письмо, которое тот передал Сталину, информацию, в письме изложенную, — и ловил себя на том, что до сих пор не до конца верит в реальность происходящего.
Вот тут, напротив, руку протяни — сидит человек, который с тысяча девятьсот двадцатого года получил возможность перемещаться из одного времени в другое… Сталин покачал головой: сама формулировка — из одного времени в другое — таила в себе парадокс, парадокс для него неприемлемый, если быть точным.
Это как однажды один из преподавателей семинарии сказал молодому семинаристу Джугашвили, что множественное число слова «бог» очень близко подводит человека к богохульству.
Если есть кто-то, кто прибыл из будущего, то это значит, что будущее предопределено, что как бы тут и сейчас все ни происходило, будет так, как будет, что даже от самых влиятельных и сильных людей ничего не зависит… Этого Сталин принять не мог. Это противоречило и христианской свободе воли, и его собственной уверенности в своей значимости.
Долгие семь лет, от получения письма до появления вот этого самого Орлова, Сталин обдумывал свое отношение к путешественнику во времени. Прикидывал, можно ли его использовать, и раз за разом приходил к выводу, что самым правильным было бы сразу уничтожить этого путешественника. Даже не допрашивая, чтобы не было соблазна. Расстрелять. И расстрельную команду на всякий случай тоже…
А потом появился Орлов и попросил помощи. В пустяке. В спасении Москвы и в удержании истории в рамках приличия.
Нет, конечно, Орлов, появившийся вдруг ниоткуда рядом со Сталиным, имел преимущества в разговоре, тем более что начала этого разговора Сталин ждал с тридцать пятого года, но и сама постановка вопроса, формулировка, так сказать, заставила отнестись к незваному гостю с вниманием. И предлагал он не изменить историю, а именно сохранить, удержать ее от изменения.
Разговор завязался, Орлов изложил свои аргументы, они показались Сталину если не убедительными, то заслуживающими внимания.
— Так значит — председатель колхоза? — спросил Сталин с легкой усмешкой, указав мундштуком трубки на фотографию.
— Эти ваши брюки, заправленные в сапоги… — Орлов повернул фотографию к себе, покачал головой. — Мало того, что вся одежда выглядит так, будто вы донашиваете костюм старшего брата, так еще и эти штанины, вылезшие из сапог… Хоть бы галифе надели, что ли… А так — председатель колхоза встречает приехавшего секретаря райкома, извините за выражение, а потом еще и фотографируется с ним на память… Не исключаю, что вы доставили немало веселых минут Черчиллю и Рузвельту… Доставили и еще доставите…
— То есть ожидать от этого председателя колхоза коварства не приходится? — Усмешка явственнее проступила на губах Сталина. — Значит, если этот смешной и неуклюжий председатель колхоза вызывает жалость и желание помочь, то это правда? То это искреннее и, главное, собственное решение высокого гостя? Не мог же он, такой простак, обмануть секретаря райкома? И я не мог обмануть господина Гопкинса. С такими-то брюками, вылезшими из голенищ, в плохо сидящем костюме… Вы полагаете, что товарищ Молотов не рассказал бы мне, где шьют такие прекрасные костюмы ему и нашим дипломатам?
