дома женщина спрашивает о намерениях. Я представляю утаенного под мантией младенца. Несогласие с губ вмиг испугавшейся слететь не успевает; я называю ребёнка дарением богов и прошу не гневить упомянутых. Женщина, опасливо протягивая руки навстречу, говорит, что люди, обитающие здесь, верят исключительно в пантеон земной и поклоняются явлениям, а не оболочке.
– Молитесь солнцу, как и прежде, – заверяю я. – Молитесь земле, молитесь небу, молитесь дождю, молитесь земным богам и просите у них благ для того, чтобы явить миру этого ребёнка, ибо однажды он воплотит все ваши мечтания и подарит вам честь и благо.
Женщина спрашивает:
– Как зовут дитя?
– Это ваш ребёнок, – слышит в ответ. – Вам и выбирать имя. Только знайте: она явилась под раскатистой луной во всём её величии и наградила спокойным плачем. Такой ребёнок будет холоден характером и горяч нутром. Выбирайте имя осторожно – оно определит будущее.
Приласкав младенца, женщина улыбается и покачивает его на руках, велит подглядывающей дочери вернуться в постель, после чего обращается ко мне и просит поговорить с мужем.
– Иначе он избавиться от неё, – говорит несчастная. – Скажите ему.
Сумерки обволакивают деревню, однако работающий на умерщвлённом поле мужчина не желает отступать. Завидев незнакомца, хозяин дома настораживается и в руки закладывает инструменты. Спешу успокоить его:
– Моё имя Бог Смерти, и я принёс в ваш дом новую жизнь. Я уважаю вашу веру в земных богов и принимаю неприятие небесного пантеона, однако именно небесные божества избрали вас для важной миссии: взрастить и вскормить дитя, что в будущем даст вам почёт и избавит от нужд.
– Боги красиво говорят, но мало действуют, – отмахивается человек и взятым инструментом подбивает почву. – А что они могут дать сейчас, чтобы моя семья не испустила дух раньше, чем этот ребёнок заговорит?
– Неспешность действий приводит к большим результатам, – улыбаюсь в ответ. – Тем более ваша супруга уже придумала имя.
Мужчина бросает гневный взгляд на вмиг растерявшуюся женщину, что в руках укачивает спокойно дремлющего младенца. То была ложь лишь отчасти. В уме своём имя созрело, но ещё не покинуло рта. Женщина убеждает супруга речами о том, что недавно лишилась ребёнка в утробе и до сей поры горевала – мой визит стал истинно подарком свыше.
– Как имя-то? – небрежно бросает хозяин дома вместо согласия (хотя это оно и есть).
В сердцах – слышу по интонации – ребёнок стал частью семьи.
Женщина поднимает плаксивые глаза и награждает деревню нефтяников именем:
– Луна.
Женщина
– Любое состояние конечно, юная богиня, помните об этом, – говорит Бог Смерти и отступает.
Прощаюсь с гостем, который провёл со мной большую часть утра за беседами в саду, и возвращаюсь в Монастырь. Распахнутая кабинетная дверь являет мне Яна, что сидит за столом над миской и выедает мясистые конечности птиц. Жир стекает по пальцам – зрелище досадное.
– А я думала ты одним коньяком сыт бываешь, – не удерживаюсь от язвы и ступаю к дивану; сажусь. – Сильно скучал?
– Несомненно, – с набитым ртом протягивает Хозяин Монастыря. – От досады решил заесть одиночество перепёлкой.
– То видно.
– Угостишься?
– Жир даже пахнет неприятно.
– Больше мне достанется.
Ян надкусывает бедро и салфеткой сдабривает блестящий подбородок. Я дотягиваюсь до книги с привлекающей обложкой и внимаю скучающим историям на старом наречии.
– А что предпочитаешь ты? – спрашивает мужчина.
– Предпочитаю, чтобы меня не отвлекали от чтения, – говорю я, однако книгу откладываю. – Ты стал душой компании?
– Не кусайся, Луна, – посмеивается Ян. – Бог Солнца кормил тебя не только обещаниями, верно? Ваш водитель в своих письмах указывал, что ты любила пропадать на кухне, а вечером вы встречались за ужином. Сама, значит, готовила?
– Готовила, – спокойно соглашаюсь я, а на всё до этого сказанное закрываю глаза.
– Для меня что-нибудь сделаешь?
Закрываю книгу и осторожно откладываю на крохотный столик у подлокотника.
– Ян?
– Да?
– Ты головой ушибся?
– Не похоже на искренний вопрос, а потому искренний ответ ты не получишь.
– Могу только сказать, что иногда вместо десерта он предпочитал видеть на столе меня.
Покрытая остатками мяса кость летит из мужских рук через весь кабинет. Следом летит миска. Всё это припечатывает дверь, а Хозяин Монастыря восклицает, обязательно ли мне каждый раз портить аппетит.
Ликую, однако с тем же холодом в интонации выдаю:
– Жир плохо счищается. Не боишься за ковры?
– Твои же (равно моим) послушницы вылижут их и до блеска вычистят кабинет, – ругается мужчина и распахивает дверь, устремляясь в коридор.
– Ты куда, Отец?
– Подальше от проклятой богини.
– Поздно.
Улыбаюсь и выпроваживаю.
Бог
Я смотрю на вырастающий по горизонту Полис. Город-забвение, город-мечта, должный некогда стать утопией и не справившийся с этой задачей. Его сгубила управляющая знать. Может, однажды найдутся фолианты и хроники, скрывающие некогда происходящее там. Может, однажды найдутся признания несчастных, заключённых в город по периметру и не выпускаемых за пределы. Мне ведомо только имя – «Новый мир» – величественные слоги, должные подарить изживающим поколениям возможность сытого завтра и благого будущего. Ныне – «Полис», сдерживающий изживающие поколения внутри себя, чтобы зараза не распространилась капиллярами по всему миру, однако, как известно, рыба гниёт с головы и всё предрешено.
Полис манит разрезающим над собой светом небо и шумливостью улиц. Кажется, весь мир с опустелых земель собрался там, дабы отдаться предсмертному танцу.
Женщина
Зову Хозяина Монастыря, несущегося мимо примерочной комнаты, и одариваю оголённой поясницей, которую потребно спрятать за корсетом.
– Помоги, Отец, – издеваюсь я и обращаюсь к зеркалу.
Мужчина осторожно подходит и, поймав мой взгляд в отражении, пальцами путается в шнурках. Делает то медленно, осторожно.
– Пытаешься соблазнить? – уточняет наверняка.
– Нет нужды, ты и так всё время ждёшь команды равно твоим собакам, которых я никогда не видела, но о которых говорили послушницы.
Хозяин Монастыря рассказывает историю о том, что собак этих не стало; один заносчивый Бог постарался. В голове держу мысль, что корсет затягивают пальцы, которые некогда натравили на монастырскую кошку одного из псов и тот задрал её. В голове держу мысль, что и сама окропила руки.
– Щвейки работают на костюмы для послушниц и послушников, – утверждает мужчина. – Однако по сменяющимся у тебя нарядам могу предположить, что ткани из Полиса идут исключительно на гардероб юной богини.
– Не думаю, что Хозяин Монастыря горюет от этой новости, ибо его глаза радуются от каждого появления упомянутой.
– Верно.
Заканчивает, но отходить не торопится. Смотрит. Прижигает дыханием затылок и склоняется, чтобы обдать теплом шею. Замирает, травит, травится сам. Нахожу его
