Дружба с героями формирует характер. Это королева Кукамуна поняла во время последнего семейного скандала, в ходе которого король Юлейн, возможно, и утратил право называться Благодушным, зато приобрел право называться Победоносным. Отсюда было рукой подать до пересмотра прав и обязанностей супругов и назначения нового главы семьи. Княгиня Анафефа впервые за долгую историю брака ее дочери с тиронгийским государем пряталась в своих покоях от разгневанного зятя, а ее сын — князь Люфгорн спешно отбыл с дипломатической миссией в Тифантию, предложив написать ему, когда «буря уляжется». Словом, слегка выбитая из колеи отважным поведением мужа и непривычной полнотой государственной казны, несомненно, в результате испытанных потрясений, королева Кукамуна проснулась наутро с твердым убеждением, что отныне она — меценат, покровительница изящных искусств, патронесса непризнанных миром художников, которые воспоют ее светлый образ и увековечат его для благодарных потомков.
Поскольку королева была женщина энергичная, она не стала откладывать дело в долгий ящик. После очередной, начавшейся за завтраком, продлившейся до обеда и плавно перетекшей на ужин сцены, король в сердцах воскликнул «Делай, что хочешь!», — и на середину осени были назначены сразу два высокохудожественных мероприятия: торжественное открытие фонтана «Мальчик с писающей собачкой» на дворцовой площади и премьера пьесы на злободневную тему «Шаловливый суслик» в Булли-Толлийском королевском театре драмы, комедии, трагедии, фокусов и акробатики.
Во избежание новых семейных конфликтов королю до последнего не сообщали, какими именно шедеврами порадует его творческая супруга, и вот сейчас потрясенный до глубины души Юлейн, удрученные вельможи и отчаявшийся Гегава изучали макет фонтана и не находили слов, чтобы описать свои первые впечатления.
—Как это называется? — спросил граф, привыкший смело смотреть в лицо государственным кризисам.
— «Мальчик с писающей собачкой».
— Настоятельно рекомендую гвардейцев, — повторил Галармон.
— Расточительно, — покачал головой маркиз, в котором снова ожил крохобор и скопидом. — Да и народ может нас не понять.
— Бросьте, — сказал граф. — Мальчик с собачкой, писающей перед входом в древний дворец Гахагунов, средоточие могущества и власти? Конечно, народ нас не только поймет и простит, но и поддержит. Вы правы в другом — гвардия у нас одна, а художников с королевой много.
То была истина истин. Даже начальник Тайной службы утратил дар речи, выяснив, сколько деятелей искусств обретается в стране без всякого присмотра. А маркиз Гизонга понял, наконец, почему в предыдущие годы не мог собрать расчетную сумму налога — в стране оказалось куда больше бездельников, чем он мог себе вообразить даже в самом страшном сне. И все они рассчитывали сейчас на королевскую щедрость, милость и любовь к прекрасному.
— Воображаю, что они понаписывали в этой пьесе. Как она называется?
— «Шаловливый суслик».
— Я представляю, как расшалился тот суслик, который ее сочинил.
— Ваше величество, вы видели текст пьесы? — внезапно заволновался главный казначей.
— Видел, увы мне и вам, увы.
— Толстый?
— Увесистый, — сказал король.
— Персонажей много?
— Какая разница?
— Огромная, ваша величество. Чем больше персонажей, тем больше исполнителей, тем выше расходы, тем недопустимее это кощунство.
— Я заглянул только в начало — там все до последней запятой кощунство и святотатство.
— Пьесы в королевском театре, — с глубоким убеждением произнес Гизонга, — пристало ставить одноактными, на одного актера, и лучше, чтобы это был поучительный монолог о бережливости и рачительном отношении к денежным средствам.
— Не в деньгах дело, — вздохнул Юлейн.
Маркиз подозрительно оглядел сюзерена. Он уже не был уверен в том, что какофонический экстаз не заразен.
— Есть идея на предмет мелкой мести, — подал голос Галармон.
— Да, генерал.
— В последний момент, буквально за полдня до начала премьеры, чтобы уже ничего не успели переиграть, отправим официальный королевский приказ переименовать спектакль из «Шаловливого суслика» в монолог «Страдания одинокого суслика», и пускай исполняют.
— Хороший выйдет пердюмонокль, — одобрил Гизонга, любивший жестокие шуточки и черный юмор.
— Коварный план, — восторженно вздохнул Фафут, который, как и Кальфон, свято верил в силу коварных планов и почитал всех, кто был способен их придумать.
Люди, не имеющие с искусством ничего общего, не должны
с ним иметь ничего общего
С. Е. Лец
Трудно поверить, но не всех в этой комнате занимали мысли о сусликовых шалостях.
— Запретить королеве патронировать искусства практически невозможно. Остается только попытаться, елико возможно, уменьшить ущерб, — снова подал голос граф.
— Разумная мысль, — согласился маркиз. — А как?
— Оставим в стороне суслика. Шаловливый или страдающий, он, строго говоря, неопасен. Премьера пройдет и забудется, что бы там ни случилось. Если она будет провальной — это частные проблемы театра и его руководства. Если, паче чаяния, спектакль удался, вообще никаких проблем — пускай идет с миром столько, сколько его станут посещать зрители. Еще ни одна пьеса не шла вечно, кроме спектакля людской жизни. А вот фонтан…
— Фонтан — дело другое, — загудел главный бурмасингер. — Фонтану станем сопротивляться отчаянно, используя все приобретенные навыки героизма, высокого самопожертвования и неподкупного разрушения.
— Совершенно верно, любезный Фафут, — согласился граф. — Неподкупное разрушение станет нашим девизом. И тут я вижу самое простое и беспроигрышное решение: нужно воспользоваться нашими связями с кассарийским некромантом и вытребовать у него какое-нибудь чудовище, которое быстро убедит ее величество отказаться от этой неподобающей идеи.
Король вскинул на него сияющий взгляд. В один момент ему открылась простая истина: вот почему именно этот человек столько лет руководит Тайной Службой королевства и держит руку на пульсе событий, как специалист из Медицинской ассоциации добрых врачей и тревожных посетителей. Он согласно затряс головой, не видя, зачем бы тратить слова, чтобы выразить чувства, которые словами не выразить.
На бледные щеки Гегавы постепенно возвращались цвета, которые ассоциируются с жизнью. Они покрылись румянцем, он задышал чуть спокойнее и размереннее и с неприязнью отошел от гобелена со страдающей свояченицей. Другое дело, где он в результате оказался: отодвигаясь от кар невыносимых, он придвигался к гобелену «Одинокое странствие короля Лягубля Женгжажу Второго, изгнанного из королевского замка в Латунахе его гневной и справедливой семьей в наказание за беспутную и неправедную жизнь, закончившееся скоро, печально и с ужасающими подробностями». Одинокая фигура на этом гобелене могла выжать слезу сострадания даже из судьи Бедерхема.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
