После того как в позднее Средневековье королевский двор стал центром патроната, придворные стали объектом пристального интереса современников. Некоторые из них, подобно Кастильоне, писали трактаты, учившие тому, как правильно вести себя при дворе; другие авторы осуждали придворных за двуличие, жадность и лицемерие. В раннее Новое время даже улыбка придворного могла стать важным моментом в государственном спектакле. Шекспир говорил, что придворный — это «губка, которая впитывает королевское одобрение, награды и власть». Многие из тех, кто осуждал придворных, сами были придворными, не добившимися на этом поприще успеха и не представлявшими опасности для остальных. Проклятия, изливаемые на двор Бурбонов XVIII столетия, отличались экспрессией, но отнюдь не оригинальностью.
ІУЄБ Е. Ш. 1986. Anne Boieyn. ВаБіІ Віаскшеїі. 2 ВеаШе Л М. 1967. Р. 247-248.
ДЕСПОТЫ
Вероятно, слово «деспот» в политическом словаре XVIII века встречается гораздо чаще, чем другие. Стоит обратить внимание на те случаи, когда этим словом называли монархов или их министров. В защиту ущемленных свобод зачастую ратовали те, на кого они не распространялись. Проявления деспотизма историки считают обычными чертами французской системы управления, но если речь заходит об Англии, ничего подобного они не замечают, хотя к тому есть все основания. Однако существующие данные наводят на мысль, что вокруг мнимого «деспотизма» в обеих странах производилось слишком много пустого шума. Обвинения звучали особенно громко тогда, когда власть министров казалась непоколебимой. Так происходило в правление Уолси, Бэкингема, Уолпола и Питта в Англии и Ришелье, Мазарини, Флери и Мопу во Франции. Волнение за судьбу свободы всегда было непродолжительным. Борьба вигов конца XVII столетия за сокращение вооруженных сил прекратилась, как только они пришли к власти. В 1787 году Бриенн назвал предложения Калонна деспотическими, а сам осуществил их в 1788 году. Историки признают, что оппозицию Бриенну составляли недовольные в парламенте, жаждавшие получить новые должности. Слово «деспотизм» употреблялось по отношению к соперникам: оно обозначало и людей, и применяемые ими методы. Войну самовластию объявляли те, кто был по тем или иным причинам недоволен королевской политикой. Гугеноты и англичане, встревоженные намерениями Людовика X V I, объявили деспотическими те особенности французской административной системы, которые они почему‑то не замечали в дни сотрудничества с ним. В то время как нападения австрийского императора, союзника англичан, на его венгерских подданных рассматривались ими как справедливые действия доброго правителя.
И все же существовали некоторые причины тревожиться за судьбу свобод. Людовик XV и Людовик XVI не добавляли себе популярности, когда в силу необходимости нередко использовали деспотические меры. Заседания парламента в присутствии короля проводились с целью вынудить судей зарегистрировать королевские законы, а «запечатанные письма» издавались для незаконного ареста неугодных правительству лиц без суда. В 1771 ив 1788 годах было запрещено проведение парламентов: король учредил новые суды, в которых судей можно было смещать, а судопроизводство, следовательно, теряло свою независимость. Все подобные действия вызывали обоснованный протест, поскольку являлись вмешательством в права подданных, и оспаривались в судах, наиболее активно в палате косвенных сборов, которая стала хранителем общественных свобод, оказавшихся под угрозой исполнительной власти. В 1767 году некий Моннера был арестован за контрабанду табака. «Запечатанное письмо» предписывало шесть не–дель держать его в подземной темнице без света с пятифунтовой цепью на шее. Он провел в тюрьме без суда более двух лет, пока власти не признали, что схватили не того человека и не освободили его. Палата косвенных сборов признала за ним право подать в суд на государственных чиновников, совершивших ошибку, и присудила выплатить ему 50 тысяч ливров за причиненный ущерб.1
Таков был, без сомнения, французский «абсолютизм» в его худших проявлениях. Однако четырьмя годами ранее один из государственных секретарей Георга III приказал королевским приставам произвести обыск в доме и в бумагах владельца типографии, в которой были напечатаны сочинения Уилкса. Суд не согласился с таким применением королевских прерогатив, и вердикт, вынесенный по делу «Энтик против Каррингтона», с тех пор ограничивает действие королевской власти. Параллели между ситуацией в Англии и во Франции были замечены еще современниками. В 1771 году одна из бристольских газет отметила поразительное сходство между английской и французской политикой: «в обеих странах парламенты притесняются, один с помощью силы, другой — обманом. В обеих странах государи полагаются не на преданность своих подданных, а на большие постоянные армии; в обеих странах желание и прихоть короля — единственный закон; в обеих странах законные конституционные права и свободы народа ущемлены и попраны. В обеих странах короли нередко выслушивают возражения, но полностью их игнорируют; в обеих странах началось всеобщее роптание и недовольство, которое может привести к смуте и закончиться сменой порядка правления».2
Утверждение, что дурные намерения имели только «абсолютистские» правители, неверно. Описанные выше случаи показывают, что между деспотизмом и «абсолютистским» режимом не было ничего общего. Разница между преследованием Уилкса Георгом III и предвзятым отношением Людовика XVI к обвиняемыми в «Деле об ожерелье королевы» двадцатью годами позже была невелика. Оба случая стали causes célèbres государственного деспотизма, но их первоначальное содержание отошло на второй план после того, как эти судебные процессы стали историческими символами. Любой правитель старался расширить границы своей власти, и закон не должен был им этого позволять. Нам следует признать, что во Франции существовал не «абсолютизм», а его антипод — конституция, гарантировавшая определенные законом права и ограждавшая их от возможных посягательств. Недовольные стремились не поколебать «абсолютистскую» систему, попиравшую права, а воплотить существующую конституцию, призван-
1 Echewerria D. 1985. The Maupeou Revolution. Baton Rouge, Louisiana. P. 12-13;
Black J. 1986. Natural and Necessary Enemies. Duckworth. P. 190.
2 Black J. 1986. P. 192-193.
ную охранять их. Деспотизм был не самостоятельной системой управления, а искажением нормы: этот термин характеризовал политику правителя, а не его конституционный статус. Защита индивидуальных и корпоративных свобод является неотъемлемой частью жизни общества в позднее Средневековье и раннее Новое время. И если в каждом напоминании о границах прерогатив, которое делали государю его подданные, мы будем усматривать проявление «абсолютизма», тогда «абсолютистскими» окажется подавляющее большинство монархов.
чиновники
В одном отношении Англия была, несомненно, более «абсолютистской», чем Франция. В системе управления Бурбонов было необычайно мало черт, которые можно было бы назвать бюрократическими. Юстицией и финансами занимались чиновники, купившие свои должности и относившиеся к ним, с одной стороны, как к частной собственности, а с другой — как к государственным постам. Главной целью откупщиков налогов было получение личной выгоды. Они не обнаруживали ни малейшего сходства с усердными чиновниками «абсолютистской легенды». Дессер показал, что откупщики и кредиторы правительства, обогащавшиеся за счет финансовых нужд государства, были тесно связаны с придворной аристократией.1 Крупнейшие земельные владения во Франции давали внушительные доходы, а возможности для их вложения открывали связи при дворе. Часть местной администрации находилась в руках региональных, муниципальных и церковных корпораций. Роли чиновников были, таким образом, переданы второстепенным лицам, так как лучшие должности уже достались тем, кто был в них материально заинтересован. Государство строилось на взаимовыгодном партнерстве короны и элиты: значительная часть администрации находилась в частных руках.
Благодаря исследованию Брюэра, мы можем ясно увидеть специфику развития Англии. Перед революцией бюрократии в Англии не существовало даже в самом широком смысле этого слова. Елизавете I для управления пятимиллионным населением требовалось около 1200 чиновников — то есть один чиновник на каждые 4000 подданных. В платежных списках эпохи первых Бурбонов насчитывалось 40 000 чиновников на 16 миллионов французов, то есть один офиссье на каждые 400 подданных. Таким образом, плотность бюрократической сети во Франции было в 10 раз выше, чем в Англии.2 После 1688 года Англия в короткие сроки превзошла своего со-
