Читаем без скачивания Вспомнить себя - Фридрих Незнанский

Поворот темы оказался для нее сложным, но все же она смогла понять, что вмешиваться в беседу мужчин ей не следует.

Турецкий доставил своих пассажиров на вокзал, по их просьбе, где дама вышла, пожелав своему другу скорого выздоровления. Кажется, она так и не поняла, от чего собирается лечиться полковник Володя, но уже сам этот факт несомненно возвысил его в ее глазах. С этим было покончено.

Все свое, по старой присказке, Володя носил с собой, главным образом что-то из белья и одежды, умещавшееся в большой пластиковый пакет. Была сумка, но ее украли еще весной. Турецкий решил спросить у Лины, что Володе потребуется, и купить тут же в ближайшем магазине. Когда сам валялся в госпитале, как-то об этом не задумывался, у Ирки об этом «голова болела». Но то, что было нужным, всегда оказывалось под рукой. Вот это и надо будет иметь в виду.

Вспомнил об Ирине, и настроение пошло на минус. Ну зачем она едет? Или летит? Да какая разница! Пока он не остыл, пока не пришел в себя окончательно, никакого разговора не получится, да он сейчас и не нужен никому.

Турецкий злился, а как-то исподволь пробивалась хитренькая мыслишка: мол, самое лучшее для них обоих, это оттянуть стремительно приближающееся свидание, поскольку для возвращения к прежней жизни… или, точнее, для возвращения жизни в прежних параметрах, необходима обоюдная воля. А у себя Турецкий такого острого желания что-то не наблюдал. Нет, не то чтобы «свобода» одолела, голову вскружила, а появилось непонятное, но очень приятное чувство некоего освобождения, самостоятельности даже, когда ты можешь делать именно то, что хочешь ты, а не решают за тебя, не диктуют тебе поступки вечная необходимость, капризы близких, а главное, постоянные внутренние долги перед всеми. Этому должен, тому, жене, дочери, Косте, будь он неладен, родному государству, черт побери! Доколе же? Неужели человек так и не сможет раздать все свои существующие, а чаще всего, несуществующие, но тяготящие душу долги?!

Да вот же! Есть прецедент! Вот он, рядом сидит, без всякого уныния глядящий перед собой полковник Володя. Ничего и никому не должен… Все раздал, что мог. Никто ему не нужен, и сам он никому не нужен. Свободен, другими словами, самой высшей степенью свободы. И ведь не позавидуешь, вот в чем беда… Не тянет завидовать…

Но Ирка все равно зря этот вояж задумала. Ее-то понять как раз можно, себя Александр Борисович никак не мог понять…

Капитолина Сергеевна сама встретила и провела Володю в приемный покой. Турецкий, чтобы не мешать, вышел покурить. Лина осталась заполнять всякие бумаги. Потом она, видимо, проверила, что привез с собой пациент, и вышла к Саше с целым списком нужных предметов, начиная с обычных тапочек и зубной щетки с пастой.

— Можешь не торопиться, пока он помоется, успеешь…

Но Турецкий решил не затягивать. Он подъехал к городскому вещевому рынку и в течение получаса купил решительно все, что написала Лина. Привез, передал, даже в палату поднялся, посмотрел. Володя лежал на чистой постели, прикрывшись простыней, и отрешенно смотрел в потолок. Даже на приход Турецкого как-то не обратил внимания. Видимо, он был сейчас вещью в себе и переживал новое и необычное для себя состояние. Что ж, пусть привыкает. К сожалению, это его состояние будет продолжаться недолго…

Чтобы не привлекать ненужного внимания, — в палате было восемь коек, — Турецкий положил привезенные вещи в Володину тумбочку, молча попрощался и вышел. Обратил внимание на выходе на табличку у двери «Неврология», удивился. Но Лина объяснила, что, посоветовавшись с главврачом, к которому они сейчас и поднимаются, они решили положить больного не в кардиологию, где ему, по сути, было нечего делать, а сюда. Здесь персонал хороший, и уход будет правильный, а зав отделением — отличный мужик, он будет завтра. И с ним нужно обязательно встретиться и поговорить.

А по поводу кардиологии Лина спросила:

— У тебя какое давление?

— Понятия не имею, — Турецкий пожал плечами.

— Ну вот, наверняка повышенное. А у него, как у космонавта — сто двадцать на семьдесят.

— Почему у меня повышенное, я знаю, — заметил Александр, изображая, что он с трудом сдерживает наглую, «котячью», как назвала ее Лина, ухмылку. — А вот почему у него нормальное — даже и не представляю. Хотя…

— Что ты имеешь в виду? — она почувствовала, что у Саши опять какая-то каверза на уме.

— Я размышлял, когда ехал сюда, к тебе. Есть такая дурацкая привычка… Так вот, я вывел его формулу существования. Он абсолютно свободен, потому что никому ничего не должен, а также не ждет, что кто-то захочет вернуть ему мифические долги. И потому я не уверен, что мы делаем правильно, возвращая его в мир, где он снова вынужден будет отдавать давно уже не существующие долги. Увы, дорогая.

— Я понимаю, Сашенька, почему ты об этом думаешь… — тихо сказала она, пряча лицо у него на груди. Они стояли на лестничной площадке последнего этажа, и никого здесь не было. — Не надо, милый, так не бывает… Это звучит смешно, но я уверена, что человечек рождается на свет, уже опутанный многими непомерными долгами, и никуда мы от этого не уйдем… Давай лучше о деле. Ты, как я поняла, так и не удосужился узнать телефон своего профессора Зильбера?

— Увы… Я знаю, где записан номер, но не знаю, как достать. Но он работал, по-моему, в институте Сербского. Года четыре или чуть больше назад.

— А с чем, если не секрет, связано было твое с ним знакомство?

— Да как тебе сказать? — По губам Турецкого снова проскользнула наглая усмешка. — Ты не поверишь…

— Ну, почему?

— Смотри сама, — он пожал плечами и чуть притянул ее к себе. — Было дело. Достали, понимаешь… Ну, и решил я, значит, это… ну, — он приставил себе указательный палец к виску, — чтоб бах! — и с концами. Проблемы, естественно, всякие возникли. Вот я и решил посоветоваться с этим Станиславом Густавовичем. На предмет стоимости, ценности, что ли, нашей жизни — в психологических аспектах. И кто выше в психическо-нравственном плане, нормальный человек или маньяк?

— Я смотрю, содержательной была тема беседы. И что? К чему пришли?

— Лично я к тому, что надо. Нельзя без конца позволять садиться себе на шею. А он, как ни странно, рассуждал о степени свободы маньяка. Убедительно. Из этого я сделал вывод, что он — очень знающий профессор.

— Но, поскольку ты здесь, — Лина чуть улыбнулась, — я так понимаю, что ты не стал рисковать ради самоутверждения?

— Напротив, произошла обыкновенная ошибка, один толковый мальчик, которого больше нет… ухитрился подменить мой пистолет. И получился фарс, а не эффектный выход. Стыдно было, я так тогда и признался своим друзьям…

— Это… Косте?

— И ему тоже, — Турецкий кивнул. — Но я не люблю об этом вспоминать, хотя приходится. Вот и в связи с Володей… Понимаешь, человек — не трава, ее скосишь, она снова вырастет, и он сейчас в этом состоянии — беззаботной травы. И по-своему самодостаточен… А я пожелал лишить его этого счастья быть самим собой. А вообще, я разве имею право? Распоряжаться?

— Ну вот, мой дорогой, и договорились, — усмехнулась Лина. — Пойдем-ка лучше поговорим с нашим главным. Он умный человек, доктор наук, профессор.

— Я смотрю, у тебя тут все умные, а я как-то не вписываюсь…

— Так что, пойдем? Или еще пококетничаем?

— Нет, что ты?! Ненавижу кокеток!

— Странно, а я обожаю… тебя, мой дурачок, философ…

— Это правильно. Но в связи с чем у тебя возник Зильбер?

— В связи с тем, что я сама нашла его координаты. Он уже на пенсии, сидит дома, консультирует кого-то. И не исключаю, что консультации его стоят дорого.

— Нет ничего проще, как узнать это.

— Каким образом?

— Позвонить и спросить, — засмеялся Турецкий. — Есть при себе номер?

— Нет, в кабинете. А как же с главным?

— Так позвоним, узнаем, а потом пойдем с готовым решением. Не проще?

— Конечно проще. Это ты заставляешь меня тормозиться, не о том думать.

— Так это же прекрасно! Какая тема для интеллектуальной беседы… в паузах.

— Нет, Сашка, ты просто невыносим, у тебя одно на уме.

— Кстати, я мог бы попросить тебя переговорить с одной подругой, чтобы она сегодня переночевала у тебя дома? Меня тяготит необходимость все время бояться тебя скомпрометировать. Может, поэтому такой нервный. Что ты на уме.

— А как же?..

— А-а, ты имеешь в виду загонщиков? Никак. Помнишь? «Тот, которому я предназначен, улыбнулся — и поднял ружье»? А чем закончилось, тоже помнишь? «Только сзади я радостно слышал удивленные крики людей»!

— Ты не можешь так!

— Не морочь себе и мне голову: я могу так, как я могу. Пошли звонить…

Станислав Густавович конечно же вспомнил Турецкого, как и ту причину, по которой они встречались в свое время. Да, да, именно на время он и сетовал, — давненько, давненько не виделись…