— Нет.
— Брезговал?
— Наверное.
— А ты не брезговал?
— А я не брезговал. Я ее любил.
— Я так и думал. Когда узнал всю эту историю с твоей поездкой на хутор, подумал: не иначе как влопался наш чекист.
— Больно ты проницательный.
— А в те ли переулки во Танюшины,
У той бляди Танюшки у Алпатьевой,
Хорошо ли терема были раскрашены.
— Ого! Онежские былины знаешь. И за мной, значит, приглядывали.
— Зачем за тобой? За Танюшкой.
— Слушай, так это твои звонили в дверь, когда я в Озерках был?
— Мои. Чтобы ты сматывался поскорее. Омарчик со Зверем к ней ехали.
— Ничего себе… Слушай, ты барыг книжных хорошо знаешь?
— Аск!
— Мне один очень нужен. Блокнотом зовут. Он революцией промышляет, а мне…
— Блокнот книгу по корешку узнает.
— А мне… Меня царская охранка интересует.
— В самый раз, кому ж как не тебе. — Грустный уже был пьян. Они не спали неделю.
— Познакомишь? Я в Москве всех знал, а здесь… думаю.
— Правильно думаешь. Засветили. Ничего, дело поправимое. И вдруг запел гнусаво:
У нас Нева
У вас Москва
У нас Княжнин
У вас Ильин
У нас Хвостов
У вас Шатров
У нас плутам
У вас глупцам
Больным блядям
Дурным стихам
И счету нет.
— Ты знаешь, что седой красавчик написал в записке своей любимой женщине?
— Что?
— «Без науки жизнь есть подобие смерти».
— Что ты знаешь о ней?
— То же, что и ты. Дама с длинной биографией. То ли наивная дура, то ли дьявольски умная.
…Еще — в записной книжке у него: «Сделай самого себя, сбрось ярмо наследия, завещанного тебе пресмыкающимися и обезьянами — будь человеком и направляй свои реакции силою своего разума».
— Ты действительно думаешь, что с ним ушел гений?
— Вспомни квартиру на Новороссийской — такой лаборатории могут позавидовать в Массачусетсе.
— А какая разница между «Чертом», «Крокодилом» и «Сашей»?
— Такая же, как между семьюстами рублями и шестнадцатью тысячами за грамм.
— Ого!
— Кстати. Нам еще надо найти одну дамочку. Она поставляла лаборатории уникальные реактивы. Связана с медициной и, по-видимому, с твоим клиентом.
— С Почасовиком?
— Допускаю. Уж слишком там все плотно сплелось, Почасовик спал с Татьяной, дядя Татьяны сбывал наркотики, а потом наложил на себя руки. Кто-то помог им в первый раз забрать реактивы с хутора. Тот, кто тебя там видел.
— Дама с соседнего хутора, кто же еще.
— Браво! Таисия Файнберг, работает в роддоме, очень ушлая дамочка. Кстати, у нее обнаружили письма твоего Почасовика.
— Я еще в понедельник послал шифровку, но он исчез.
— Правильно. Его изуродовали, он уже не человек. Объект для экспериментов в одном московском НИИ. И вот здесь советую тебе обратить внимание на рассказ свидетеля. Он поведал, что Красавчик как-то сказал: «Мне плевать на ваши вонючие радости. Мне деньги нужны для новых исследований и экспериментов. Я составлю такие программы, что мир ахнет, я создам новое существо». Заметь, не нового человека, а новое существо. И еще слово «мир».
— Ты думаешь…
— Я полагаю, вернее, предполагаю.
— Когда я смогу повидать Никитенко?
— Через неделю, я думаю. Смешно, но у него точно такое ранение, как у Пушкина. Но, в отличие от Пушкина, его спасут. Можно совет?
— Нужно.
— Не трать времени на Никитенко. Здесь все ясно. Никитенко тоже химик по профессии, производил «литературный» поиск, а покойный осваивал синтез наркотика. И освоил. А вот чем он занимался в Москве — это уже твой вопрос. Нам и так хватит возни. Семьсот эпизодов преступной деятельности. Изъято денег и ценностей на миллион долларов, финских марок, готовой продукции, сырья на сумму в три миллиона по нынешним ценам черного рынка. Арестовано пятьдесят два участника. Трофеи: пулемет, карабин с оптическим прицелом, огнестрельное и холодное оружие. На Новороссийской в лаборатории — ракетница с патронами, газовый пистолет итальянского производства… наган он взял с собой. И воспользовался, ушел в мир иной.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— А вот куда девались те двое — мужчина и женщина, что работали в лаборатории? И кто они такие?
Конурка-то жутковатая. Это для зверей, пожалуй, конурка… Это ж надо в двухкомнатной квартире с темной кладовкой производство наладить…
Он, наклонившись над рюмкой, качал кудлатой головой.
«Все. Спекся. Надо закругляться», — подумал Герман, но Грустный вдруг резко поднял голову.
— В Москву, в Москву… — пропел он с мхатовским подвы-вом, — в Москву, Герман Васильевич, и не тяните резину.
Серенький денек мало разнился от серенькой ночи. У шофера было какое-то дельце на Выборгской, и они, как в заколдованном сне, проехали мимо кирпичного дома на Новороссийской, дома, таившего в своих кооперативных недрах адскую квартиру-лабораторию.
Грустному было все равно. Он дремал, запрокинув голову на спинку сиденья, и лицо его было мертвенно-неподвижным.
«А ведь таким он будет лежать в гробу, — подумалось Герману Васильевичу. И еще: — Разве можно сравнить твое баловство с нечеловеческим напряжением жизни Грустного? Близость смерти — это тебе не еженедельные тренировочки по рукопашному бою и стрельба в тире».
О «баловстве» думать не хотелось, и Герман Васильевич устремил взор за окно. Проехали почему-то по Грендцерскому мосту, потом — вдоль Ботанического. Слева казармы, справа — темная зелень сада. Яхты на канале.
«Господи, до чего же я люблю этот город! Это серое нечто, то ли поднявшееся из воды, то ли спустившееся с неба.
Город сумасшедших, отравленных белыми ночами и ртутными испарениями. Город пьяниц, роскошных проституток и истеричных женщин. Интеллигентных старушек и тихих домашних алкоголиков, эротоманов и хватких молодых дельцов «без сантиментов»… Огромное кладбище, где надгробия — дома. Кому дворец над Невой, кому — убогое строение на углу набережной и какого-нибудь Ловизского; кому — вибропро-катная башня в Купчино, кому — сталинский урод на проспекте Маркса. Здесь люди не глядят в зеркала, потому что боятся не увидеть свое отражение».
Герман Васильевич вспомнил о давней своей задумке — дописать рассказик об одном забавном человечке.
Рассказик обещал выйти смешным.
«Сегодня — спать, а завтра — допишу», — уже в полудреме подумал Герман Васильевич. Сквозь сон он слышал, как на Куйбышева водитель тихонько будил Грустного, а дома повалился снопом. Но дописать «назавтра» рассказ не удалось. Ночью «Красной стрелой» Герман Васильевич по приказанию начальства отбыл в Москву.
* * *
Из домашних сочинений Германа Васильевича.
Один коммунист работал начальником далекой стройки на вечной мерзлоте. Теперь считается, что это американцы первыми построили на вечной мерзлоте ГЭС, но это неправда, потому что, используя вечную мерзлоту как основу тела плотины, а также используя неисчерпаемый контингент ГУЛАГа, первая мерзлотная ГЭС была построена в нашей стране. И что самое интересное — в дни Великой Отечественной войны, которую на Западе почему-то называют Warld War II.
Но речь не об этом, а том, что семья начальника находилась в это время в блокадном Ленинграде. Его красавица жена с двумя мальчиками — Казимиром пяти лет и Феликсом трех лет, — а также с бабушкой детей, то есть матерью мужа, подвергались немыслимым страданиям в темной комнате на Васильевском острове. Был ещё один мальчик по имени Волик, грудной, но он умер, потому что у матери не было молока. Молочный порошок тогда голодающим не поставляли, как это делает сейчас немецкая благотворительная фирма «Каритас», и Волик тихо умер. Но все же на него можно было получить немного хлеба и жиров, поэтому несчастная мать скрыла факт его смерти, а так как схоронить его она не могла, не имея сил долбить мерзлую землю (не то что контингент ГУЛАГа в Заполярье), трупик Волика положили между оконных рам до прихода весны.
