Было полнолуние, серебристый свет луны проникал сквозь ветви, бросая их черные тени на покрытую росой траву. Но возле обугленных тлеющих поленьев было сухо, низкий вал из дерна служил удобным сиденьем.
Квиче долго молчал, пошевеливая жар сырой зеленой веткой. Мелкие сучки тлели, вспыхивали язычками пламени и гасли.
— Пришло время нам открыть друг другу душу, — наконец произнес Мудрец. — Чего вы хотите?
Мартен обменялся взглядом с Бельмоном, который чуть кивнул и сказал:
— Помочь тебе, Квиче, и вместе с тем получить от тебя помощь. Амаха стала Пристанью Беглецов, которые нашли здесь безопасное убежище. Но мир вокруг велик и в нем царят испанцы. Вы знаете о них достаточно, чтобы понять, что рано или поздно они попытаются завладеть и твоей страной, и тогда…он сделал жест, словно сметая что-то на земле перед собой. Тогда тебе не устоять, не имея оружия, орудий и кораблей.
— Лагуна мелкая, и воды в ней коварные — возразил Мудрец, — Вы видели мачты испанцев, которые там торчат?
Бельмон кивнул. Хотел было спросить, что стало с экипажем, но счел такой вопрос слишком некорректным. Допускал, что перебиты были все до одного.
— Видели, — сказал он. — Но тот корабль плыл в одиночку, а капитан его был безрассуден. Раз он рискнул все же войти в бухту, значит найдутся и другие, и судьба первого их предостережет. Испанцы сильны. И сдержать их можно только силой. Будь у твоего свекра тогда несколько орудий,“Аррандоре” не стоять бы тогда в Нагуа.
— Это правда, — вздохнул Мудрец.
Бельмон продолжал говорить, излагая проект укрепления побережья и устья реки, а также возможных проходов со стороны суши. Обещал оружие, пушки, запасы пороха и пуль, помощь в организации армии в обмен на убежище для кораблей и хранение добычи, а также на разрешение вербовать людей в экипажи среди обитателей Амахи.
Мудрец выслушал его молча, потом заговорил сам, обращаясь главным образом к Мартену.
Говорил о своей молодости, которая прошла среди убийств и войн; о сражениях с воинственными и кровожадными кочевниками, которые постоянно опустошали страну; о кровавых внутренних разборках с воинственными жрецами и бунтующими вождями мелких родов, о восстаниях и бунтах, во время которых потерял родных, ещё не вступив в возраст мужчины; о более поздних отчаянных схватках с какими-то пришельцами с гор; о злосчастном перемирии с племенем Кора, из которого взял себе жену, и о её смерти от рук жадного до власти свекра; о серии поражений, нахлынувших как волна, сметя его с горсткой верных людей в глубь лесов, а потом и на побережье, откуда уже не было выхода.
— Амаха стала тогда пожарищем, а Нагуа скрыли джунгли, вздохнул он.
— Когда “Аррандора” показалась в заливе, — заговорил он вновь, глядя на Мартена, — нас охватило отчаяние. Мы были окружены, и наши пироги не могли выйти в море, чтобы увезти женщин и детей. Ведь мы собирались покинуть родные края и и отдаться на волю судьбы, ища счастья на юге, подальше от этой реки, в которой текло столько крови. Пожалуй, мы бы погибли от голода, выполни это намерение. Но он помешал нам, вождь показал на Бельмона, — и спас нас.
Снова смолк, глядя на жар углей, словно узрев среди пепла картины пережитого. Потом продолжал рассказ, как при виде парусов “Аррандоры” решил было лишить жизни женщин и детей, чтобы те не попали в руки белых, и напасть на корабль, дабы пасть в борьбе. По счастью он успел увидеть, что пришельцы спускают шлюпки. Так что изменил намерения, охваченный безумной мыслью, что те могли бы ему помочь, если предостеречь их перед своими врагами. Выслал пирогу с несколькими гребцами навстречу шлюпке, а потом и сам поднялся на палубу “Аррандоры” и сумел убедить Бельмона в опасности, грозящей со стороны воинов и жрецов Кора.
Бельмон, которому нужна была только пресная питьевая вода, был вынужден добывать её под аккомпанемент огня своих орудий. Потом — как сам он признался Мартену, о чем Мудрец не знал, или во всяком случае не вспоминал, — дал убедить себя “гласу злата” и согласился на экспедицию вверх по реке, до самого Нагуа. И, наконец, вернув власть Квиче, оставил ему немного оружия, несколько топоров и старых инструментов, и отплыл, обещая вернуться при случае.
— А мы, — продолжал Мудрец, — мы остались на пепелище, чтобы начать все сначала. Там, над рекой, не уцелело ни единого дома, огороды заросли кустами и высокой травой, джунгли наступали со всех сторон, захватывая обработанные земли и прижимая нас к кромке берега. Мы боролись с ними, как до этого боролись с людьми. И знаете, это тоже была борьба не на жизнь, а на смерть.
Мартен задумчиво кивнул, представляя этого человека во главе кучки уцелевших, которые примитивными орудиями корчевали деревья, выжигали пни, вырубали колючий кустарник, засевали крошечные делянки, на которые тут же вновь наступали джунгли. Потом перед его глазами возникла картина обширных полей, садов и плантаций, виденных им с дворцового холма; вид цветущего изобилием края, погруженного теперь в сон среди бескрайнего ночного покоя, под холодным светом луны и звезд.
Подняв глаза, он с уважением взглянул на Мудреца. Тот был творцом этого чуда. Это он заключил союз с беглецами, которых прибывало все больше, принося в Амаху добытые у испанцев навыки и даже иногда кое-какие орудия, или немного посевного зерна, и джунглям пришлось уступить перед их совместными усилиями и отчаянным упорством. Край, разоренный войной, возрождался и расцветал под его руководством. Он указывал места под строительство индейских домов в Нагуа и под поселки пришельцев в глубине страны; построил пристань и амбары на берегу; организовал дозор над лагуной; укротил фанатизм жрецов; проявил религиозную терпимость, редкую даже для Европы! Да, он был мудрецом. И все же…
— Я дал этим людям покой и мир, — говорил он с горечью. Никто в Амахе не умирает с голоду, никто не погибает в муках на алтарях Тлалока, и плоды их труда не гибнут в пламени набегов. Много поколений так они не жили, не ели и не спали так спокойно. И все равно, бунтуют и проклинают, ненавидят и чинят против меня козни. Может, зря я послушал твоих советов, — повернулся он к Бельмону. — Может, лучше было моим людям умереть, когда “Аррандора” впервые стала на якорь у нашего берега.
Он склонился к Бельмону и говорил шепотом, с долгими паузами, словно с трудом извлекая сокровенные мысли.
— Не могут забыть! Ни те, ни другие. Не могут забыть о прошлом, о годах войн, о мести, о пролитой крови. Глупцы! Они не могут понять, что такое мир. Жаждут обратить в рабов людей, живущих к югу от Амахи, чтобы захватить их женщин, и горцев на севере — где есть серебро. Жаждут военных походов, крови, жертв, схваток. Глупцы, — повторил он, — глупцы!
Да, некоторым пришлось заплатить жизнью за эту глупость. Но не мог же он казнить всех: было их слишком много. Потому он склонен был принять помощь Мартена. Имея вооруженную, верную ему армию и столь могучего союзника, сможет овладеть внутренней ситуацией, удержать и укрепить свою власть. Никто не отважится бунтовать против него, а вожди Аколгуа и Хайхола станут ещё больше ценить мирные и дружественные отношения с его державой. С другой стороны, вербовка добровольцев в экипажи кораблей удалит из страны наиболее воинственные элементы — беспокойные души, готовые на все. Нет сомнений, их будет предостаточно. Достаточно объявить набор в Нагуа и разослать гонцов вверх по реке и вглубь страны, в другие поселения, и слетятся они, как мошки на свет.
Говорил он о них с презрительной надменностью, не лишенной однако некоторой грусти. Может, даже зависти к их будущему участию в военных приключениях? Сам он не мог позволить себе ничего подобного, поскольку был Мудрецом; нес тяжесть решений и ответственности за мир в Амахе. Губительная мудрость парализовала его порывы; они же будут сражаться, добывая славу или смерть.
— Глупцы! — повторил он ещё раз, ударяя палкой по угасшему огню.
Рой искр взлетел вверх от удара и опал в неподвижном воздухе. Квиче подбросил немного сухого хвороста и встал, следом поднялись Мартен с Бельмоном. Когда вспыхнуло пламя, Мудрец протянул им обе руки, они подали свои над пламенем, и замерли так в молчании, соединенные пожатием крепких рук.
