в челнок, это было постижимо – шаг ужасающий, возбуждающий, предельный, акт отвержения, отторжения, подтверждения. Последний шаг.
Оставить челнок: сделать последние пять шагов по ступенькам, к поверхности планеты – оставить понимание за спиной, потерять сознание – обезуметь. Перевести себя на иной язык, в котором ни одно слово – ни «земля» и ни «воздух», ни «отторжение», ни «подтверждение», ни «делать» и ни «ступать» – не имело смысла. Мир без слов. Без значений. Полная вселенная неопределенности.
Заметив первым делом стену, благословенную, единственно необходимую ей сейчас стену, борт челнока, Син прижалась к ней и уткнулась лицом, чтобы только видеть ее, эту стену, выпуклость металла, прочную, устойчивую, видеть только ее, а не то, другое – бесстенье, простор.
Она прижала свое дитя к груди, не позволяя глядеть.
Рядом и вокруг были люди, они тоже цеплялись за стену, но Син едва замечала их – даже толкаясь обок с ней, они казались далекими, чужими. Кто-то, она слышала, задыхался, кого-то рвало. У нее самой кружилась голова и тошнота подступала к горлу. Не продохнуть. Вентиляция здесь барахлит, воздушные насосы перегружены, выключите их! На нее упал луч света – обдал жаром затылок и шею, плеснул, отраженный от металлического борта, в открывшиеся глаза.
Кожа стены, эпидермис корабля. Она навне, только и всего. В детстве она всегда хотела быть внезницей. Вот и попала навне. Когда закончится смена, она сможет вернуться в мир. Она попыталась ухватиться за кожу мира, но пальцы соскальзывали с гладкой керамики. Холодное, жесткое, мертвое тело матери.
Она снова открыла глаза, опустила взгляд – мимо шелковистых черных волосиков Алехо – на свои ноги, увидала, что стоит в грязи, и отступила, чтобы сойти с грязи, потому что по ней ходить нельзя, это ей отец объяснил, когда она была совсем-совсем маленькая, нет, это очень плохо – ходить по грязи в теплице, растениям нужно место, а ты можешь раздавить росточки. Так что она отступила от стены, чтобы сойти с грядок. Но куда бы она ни ступила, везде были грядка, почва и растения. Стопы ее давили растения, а почва резала стопы. Она в отчаянии шарила взглядом в поисках прохода, коридора, стен, потолка, но, кроме стены, видела только головокружительный сине-зеленый водоворот, в центре которого полыхал невыносимо яркий свет. Ослепшая, она рухнула на колени, уткнулась сыну в плечо и расплакалась.
Ветер – быстрое движение воздуха, безжалостное и бесконечное, оно приносит холод, и ты дрожишь-трясешься, точно в ознобе, он то начинается, то кончается, нелепый, тревожный, непредсказуемый, бессмысленный, раздражающий, ненавистный, сплошная мука. Выключите его, остановите!
Ветер – легкое движение воздуха, от которого ходит волнами трава на холмах и прилетают издалека запахи, так что ты поднимаешь голову и нюхаешь, упиваешься ими – странными, сладкими, горькими ароматами нового мира.
Шепот ветра в лесу.
Ветер, треплющий флаги.
Люди, прежде неприметные, становились влиятельными, уважаемыми, шли нарасхват. 4-Нова Эд был мастером-палаточником. Он первым разобрался, как их правильно ставить. Груды пластиткани и веревок чудесным образом преображались в стены, ограждающие от ветра – становились комнатами, заключающими тебя в восхитительно знакомой тесноте, где над головой близкий потолок, а под ногами гладкий пол, и спокойный воздух, и ровный, немигающий свет. Это оказалось очень важно, жизненно важно – иметь платок, свое жилпространство, знать, что ты можешь войти, вступить, оказаться внутри.
– Палатки, – поправлял Эд, но всем слышалось более знакомое слово, и платки остались платками.
Девочка пятнадцати лет по имени Ли Мэйли вспомнила, как в древнем фильме называли покрытие для ног. Люди пытались надевать синдромные носки – у кого находились, – но те были тонкие и тут же рвались. Девочка шарила по Складу – неимоверному, непрерывно растущему лабиринту контейнеров, которые привозили с корабля челноки, – покуда не нашла ящик с надписью «Башмаки». Башмаки ранили нежные подошвы тех, кто всю жизнь ходил босиком по коврам, но куда меньше, чем здешний жесткий пол. Нет – земля. Щебень. Камни.
Но 4-Патель Рамдас, чьим мастерством «Открытие» вышло на орбиту, который провел первый челнок сквозь атмосферу с поверхности, долго-долго стоял перед темной морщинистой стеной, неимоверным стеблем растения – дерева, – под которым установил свой платок. В одной руке он держал настольную лампу, а в другой – шнур со штепселем. Он искал розетку. Потом тоскливая печаль на его лице сменилась насмешкой, и он понес лампу обратно на Склад.
Трехмесячный малыш 5-Лун Тирзы лежал на звездном свету, пока Тирза работала на стройке. Когда мать пришла покормить ребенка, то завизжала: «Он ослеп!» И правда, зрачки его сжались в точки. Младенец весь покраснел от жара. Лицо и головку его покрыли волдыри. Потом начались судороги, и наступила кома. Той же ночью он умер. Его пришлось переработать в почву. Тирза лежала на том месте, где в грязи, под почвой лежал ее малыш, и громко стонала, вжимаясь в грязь лицом. Потом с воем подняла лицо, облепленное влажной бурой почвой, страшную маску из грязи.
Не звезда – солнце. Звездный свет нам знаком: он далекий, ласковый, безопасный. Солнце – это звезда, подступившая к порогу. Как вот эта.
Меня зовут Звезда, повторяла про себя Син. Звезда, а не Солнце.
В темное время суток она заставила себя выглянуть из платка, посмотреть на далекие, ласковые, безопасные звезды, подарившие ей имя. Звездочки ясные – бинсин. Сияющие точечки. Много-много-много. Не одна. Но каждая… Мысли путались – настолько она устала. Громада небес и бессчетные звезды… Син заползла обратно, внутрь. В платок, в мешковую спальню, Луису под бок. Тот спал бездвижным усталым сном. Син машинально прислушивалась к его дыханию, тихому и ровному. Потом прижала к груди Алехо, стиснула в объятьях, вспоминая малыша Тирзы, который лежит в грязи. В комке грязи, внутри.
Вспомнила, как бежал сегодня по траве Алехо, под лучами солнца, визжа от радости. Син тогда поторопилась загнать его в тень. Но ему очень нравилось солнце.
Луис говорил, что оставил свою астму на корабле, но мигрени продолжали его мучить. Здесь многие страдали от головной боли, от болей в пазухах. Возможно, причиной тому были частицы в воздухе – частицы грязи, пыльца растений, плоть и выделения планеты, ее дыхание. Долгими жаркими днями отлеживаясь в своем платке, Луис размышлял о тайнах планеты, представлял себе, как она дышит, а он пьет ее дыханье, точно любовник, точно это дыхание Син – принимая его, упиваясь им. Перерождаясь в него.
Казалось, что здесь, на склоне холма, в виду реки, но поодаль от берегов, самое лучшее место для поселения
