class="p1">Надменно брошенный приказ царевича стал последней каплей. Федька замер с деталью в руках. Это был осознанный, продуманный удар под прикрытием личины государственной заботы. За спиной Алексея отчетливо маячила ухмыляющаяся тень барона Гюйссена. Этот вкрадчивый интриган потакал наследнику и умело направлял его разрушительную энергию, превращая комплексы и страхи в оружие против меня.
Выйдя из конторы, я подошел к оцепеневшему Федьке и спокойно забрал у него из рук деталь.
— Положи на верстак, Федор. Этого не будет, — сказал я достаточно громко, чтобы слышали и другие. — С его высочеством и его наставником я разберусь.
Противостоять им в лоб или апеллировать к здравому смыслу было бесполезно. Я решил нанести ответный удар на их же поле — в борьбе за умы моих людей. На следующий день, когда Гюйссен, собрав десяток самых набожных жен и стариков, попытался организовать у ворот Игнатовского молебен «об избавлении от бесовских машин», я не стал его разгонять. Дождавшись конца, я подошел к местному священнику.
— Благодарю за молитвы, отец, — сказал я с самым смиренным видом. — А теперь прошу вас освятить дело истинно богоугодное.
На глазах у той же толпы на площадь выкатили первую пушку из новой партии, предназначенной для защиты южных рубежей от набегов басурман. Священник, не смея отказать, провел обряд. А после я, перекрестившись, передал ему увесистый кошель с серебром — пожертвование на ремонт старой церкви.
— Пусть солдаты наши с Божьей помощью бьют врага, а мы здесь, в тылу, помолимся за них и поможем дому Божьему', — громко сказал я.
Эффект был ошеломительным. В глазах людей я из «барона-антихриста» превратился в рачительного, благочестивого хозяина и патриота. Гюйссен понял, что его тонкая игра провалилась. Ну еще бы. Глупостями занимается. Такая история иноземными шпионами (которые не один день готовились) не получилась толком, а тут какой-то старик, полунаставник. Мелкий прыщ.
Теперь, подготовив почву, пора было избавляться и от него. Дальнейшее присутствие Гюйссена в Игнатовском представляло прямую угрозу. Формальный предлог нашелся быстро. Собрав начальников цехов, я объявил, что работа над новым сплавом для «Титана» переходит в разряд «особо секретных государственных дел». Я составил и подписал указ, согласно которому доступ в металлургическую лабораторию и прилегающие мастерские отныне разрешался только по специальным допускам.
Вечером того же дня я вызвал к себе барона Гюйссена. Он явился, пытаясь сохранить елейную улыбку, правда на лице не было прежней уверенности.
— Барон, — я пододвинул ему копию указа. — С завтрашнего дня в Игнатовском вводится особый режим в связи с началом работ чрезвычайной важности. Прошу ознакомиться.
Он пробежал глазами бумагу, его лицо вытянулось.
— Что это означает? — в голосе прозвучали визгливые нотки. — Вы хотите запретить мне, наставнику его высочества, наблюдать за процессом обучения? Это произвол! Я буду жаловаться Государю!
— Это не произвол, барон. Это режим секретности, — спокойно ответил я. — А поскольку у вас, как у иностранного подданного, не может быть допуска к работам такого уровня, ваше дальнейшее пребывание здесь становится… нецелесообразным. Для вашей же безопасности.
Дверь с грохотом распахнулась, и в контору, не постучав, ворвался Алексей. Не знаю что он хотел изначально, но Гюйссен сходу нажаловался, пользуясь случаем. Лицо царевича пошло красными пятнами.
— Что вы себе позволяете, Смирнов⁈ — громко рыкнул он. — Вы не имеете права! Вы изгоняете моего человека! Это прямое посягательство на мой статус, на волю моего отца!
Мне кажется, он защищал не Гюйссена, а свой униженный авторитет. Молча подойдя к тяжелому, окованному железом сундуку, служившему мне сейфом, я неторопливо достал оттуда свиток с большой сургучной печатью.
— Вот, ваше высочество, другая воля вашего отца, — я развернул на столе указ, данный мне Петром после суда. — Здесь мне предоставлены чрезвычайные полномочия для выполнения поставленной задачи. И право устранять любые препятствия, которые могут возникнуть на этом пути. Любые.
Я строго смотрел на него, он не выдержал моего взгляда.
— А что до вашего воспитания, — я намеренно понизил голос, заставляя его вслушиваться, — то в этом же указе Государь, радея о вашем будущем и желая видеть в вас мужа государева, а не дворцового щеголя, выразил надежду, что я смогу приобщить вас к наукам и к труду. И если методы интеллектуального вразумления не принесут должных плодов, я имею полное право ознакомить вас с работой простого мастерового. Сами знаете, ваш батюшка сам не прочь руками поработать. Поэтому, я думаю, что неделя у доменной печи или в шахте, в одной робе с рабочими, быстро выбьет из вашей головы праздные мысли. Это старый и весьма действенный педагогический прием, не так ли?
Я угрожал полным разрушением его сословной спеси. Для Алексея перспектива физического труда наравне с «чернью» оказалась страшнее любой плахи. Он побледнел, отступил на шаг. Гнев испарился, уступив место растерянности и затаенному страху. Он был побежден. И это меня расстраивало, ведь я хотел бы чтобы этот человек был хотя бы немного похож на своего отца.
Гюйссен, наблюдавший за этой сценой, понял, что его игра окончена. Его главный щит сломался. Он съежился, мгновенно превратившись из влиятельного интригана в напуганного иноземца.
На следующий день барон Гюйссен в сопровождении двух моих гвардейцев отбыл в Петербург «для срочного доклада о чрезвычайных успехах его высочества в освоении наук». Шпион был устранен. Глядя, как Алексей провожает карету своего единственного союзника, я не чувствовал триумфа. На его лице была легкочитаемая затаившаяся ненависть. Пропасть между мной и наследником престола только что стала непреодолимой.
В день отъезда Гюйссена мои мысли были заняты только царевичем. Когда Петр Великий решил доверить мне воспитание сына, я был воодушевлен, несмотря на то, что поначалу идея мне «не зашла». Весь день я думал как расположить к себе царевича и перевернуть ход истории, сохранить преемственность династии, предотвратить дворцовые перевороты. Но чем больше я вникал в положительные или отрицательные черты личности Алексея, тем больше я разочаровывался. Задача была невозможной. Может, действительно, царевич не достоин царства? Ведь дворцовые перевороты, в конце концов, привели к воцарению Екатерины Второй, которая (не знаю насколько это правда, но меня так учили в школе) привела страну к «золотому веку».
Мне не спалось. Мысли раздражали. Бессонница выгнала меня из дома в холодную, пронзительную ночь, пахнущую далеким дымом. Ноги сами привели меня к самому уединенному месту в Игнатовском — к краю старого глиняного карьера. Каково же было мое удивление, когда я оказался не один
