случае конной переправы пострадают только ноги, но после возврата на исходную позицию придется ехать на тележке. А если пойти туда без коня… мы с вами угадали, Маркус.
– А прямо? – спросил я.
– Решать волшебную загадку.
– Попробуем?
– Я тоже так думаю, – ответил Ломас. – Сеть поможет.
Я пошел вперед.
Дорога нырнула в лес, и кроны деревьев скрыли наконец давящую небесную синеву. Лес становился все темнее и гуще, а потом я услышал впереди хулиганский свист. Звук его не сулил ничего хорошего.
У дороги стоял высокий разлапистый дуб, и я понял, что уже добрался до места. Догадаться было несложно.
На древесной развилке метрах в трех над землей сидел восточного вида мужичок с узкой и длинной каштановой бородой. На нем был зеленый колпак с меховой оторочкой, похожий на полевую версию шапки Мономаха, зеленые сафьяновые сапожки, зеленый же кафтан с золотыми галунами – и бледносалатовые штаны. Этот наряд почти сливался с кроной, так что я вряд ли заметил бы его среди листвы, если бы не тревожащий душу посвист.
– Соловей-Разбойник, – неслышно прокомментировал Ломас. – Сеть подсказывает, наряд воссоздан по рисунку Билибина, дай вам бог здоровья, если знаете, кто это такой. Видимо, магическую загадку будет задавать именно Соловей.
– Петух-разбойник был бы актуальнее, – ответил я.
Я думал, что меня услышит только Ломас.
Но услышал и Соловей тоже.
– Вы совершенно правы, мой друг, – сказал он неожиданно интеллигентным тоном. – В том, что касается актуальности. Но вы не правы в том, что касается народности, державности и культурных констант.
– Простите, я не хотел.
Соловей поднял перед собой руки, как бы призывая отказаться от пустых вежливостей.
– Я с удовольствием поговорю с вами на эту тему, – сказал он, – и на любую другую. Но прежде мы должны закончить с формальной частью. Я вам не зря на камне написал – прямо пойдешь, счастье найдешь. Обычно этот маршрут не столь гостеприимен, но мы вам специально соломки постелили для ускорения. Чего вас вправо понесло?
– Я думал, какой-то подвох.
– Недоверие, – кивнул Соловей. – Взаимное недоверие и подозрительность, накопившиеся за годы противостояния. Я ничуть не удивлен, лишь опечален. Но давайте закончим с ритуалом. Раз уж вы вспомнили про петухов… Вот вам загадка, которую вы должны решить сразу. Я вам буквально подсказываю. При крылах, да не при делах. Что это такое?
В моем ухе пробудился Ломас.
– Так, – сказал он, – это из куриного фольклора, «Моление Марфы-Заточницы», если не ошибаюсь. Уже встречалось. Речь идет о петухе в невыгодном положении. Расшифровка может различаться в зависимости от контекста. Сеть предлагает вариант – «петух без хаты».
– Петух без хаты, – повторил я. Соловей покачал головой.
– Какой же петух без хаты? Таких не бывает. Это петух без крыши, Маркус. Что-то вы совсем корни утратили.
Так, он знает мое имя. И даже про мои русские корни. Не надо недооценивать сердобольскую контрразведку.
– Зачту пятьдесят процентов, – продолжал Соловей. – И попробуем еще раз. Загадка номер два. Контрольная. Петух снес яйцо, кому оно достанется?
Я задумался. Это, похоже, было что-то из серии про ножи точеные и поэзию позднего карбона. Я не настолько хорошо понимал тюремную субкультуру, чтобы ответить на загадку сходу, но мне на помощь пришел Ломас.
– Курпатов нам подыгрывает, – сказал он. – Это не тюремный фольклор, а самый обычный русский. Правильный ответ такой: «Никому, потому что петух не несет яиц».
Я повторил разгадку вслух.
– Несет, – захохотал Соловей. – Несет, и целых два. Если вы про Кукера, из-за которого мы сейчас общаемся.
– Рад, что вы не теряете чувства юмора в такое тревожное время, – ответил я.
– Хорошо, – сказал Соловей. – Будем считать, что тест вы прошли. Залезайте.
Сверху упала веревочная лестница, и я стал подниматься к Соловью.
Дуб был огромен и величав, но естественность в его облике принесли в жертву функциональности. За похожей на кресло развилкой, где Соловей сидел во время нашей беседы, оказалось прямоугольное дупло размером с хорошую дверь. Рядом была обросшая корой табличка:
МИНИСТР ВЕТРОГЕНЕЗИСА КУРПАТОВ А. Е.
ПРИЕМ ПО ЛИЧНЫМ ВОПРОСАМ
Соловей скрылся внутри, и я шагнул следом.
Косыми расписными сводами приемная напоминала древнерусские палаты. Массивная мебель под парчовыми покрывалами занимала очень много места.
На дубовом столе стояли чаши, кувшины, кубки и ендовы – все темное, старое и мятое временем. Зато в парадном углу блестели золотые оклады икон, а сразу под ними стояли мраморный бюст генерала Шкуро в виде обрамленного виноградом Диониса и уменьшенная модель лагерной ветробашни. Эти два объекта несколько выбивались из общего стиля.
Курпатов указал на парчовую скамью у стола.
– Садитесь. Я слушаю.
Сев, я быстро изложил причину, по которой корпорации нужен доступ к запрещенной главе из Шарабан-Мухлюева.
– Это единственный способ хоть как-то прояснить загадку Варвары Цугундер. Нам нужен текст, и срочно.
– Не могу, – ответил Курпатов. – Даже и не просите.
– Но почему?
– Видите ли, Шарабан-Мухлюев – это очень важный для Добросуда автор. Что вы знаете о его творчестве?
Я остановил время, чтобы освежить память, и Курпатов послушно замер у стола. Этой технологии у сердоболов, похоже, еще не было.
– Многие исследователи уверены, – сказал я, вынырнув в реальность, – что современный корпус текстов и афоризмов Шарабан-Мухлюева – это огромный литературный подлог. Для его создания нейросети объединили и смикшировали труды сразу нескольких авторов среднего и позднего карбона, а самих этих авторов стерли. А потом придумали миф о сне в криофазе, чтобы получить живого… ну, условно живого классика с карбоновыми корнями.
– Вот! – сказал Курпатов. – С корнями!
Хоть одно правильно понимаете.
– Правда, что это компиляция? Хотя бы частично?
– Мы домыслы не комментируем.
– Но мне-то вы можете по секрету сказать.
– Нет, – ответил Курпатов, – не могу, мой милый. Дело в том, что наша официальная политика – не подтверждать, но и не опровергать подобную информацию о Шарабан-Мухлюеве. У него, можно сказать, шредингерический статус.
– Еще утверждают, – сказал я, – что все его новые эссе и комментарии пишет сеть.
– Тоже не комментируем.
В моей голове заговорил Ломас.
– Кстати, Маркус, вы должны понимать, что политика корпорации в отношении Шарабан-Мухлюева такая же. Тайна баночной личности. Даже мне не дают дополнительной информации, хотя он наш пассажир.
– Хорошо, – сказал я Курпатову. – Хорошо, генерал. Но почему мы не можем получить этот текст? Что в нем такого?
– Есть определенные соображения и обстоятельства, – загадочно ответил Курпатов.
– Вы сами читали эту главу? Знаете, о чем она?
– Да.
– Там есть достоверная информация о Варваре Цугундер?
– Возможно. Трудно сказать без дополнительного анализа.
– А почему его не сделали?
– К этой главе нет доступа даже у наших нейросетей.
– Почему вы не можете нам ее показать?
– Она тут же окажется в сети. Попадет в свободный доступ. А это не в наших интересах.
– Да что же там такое? – спросил я. – Какая-то жуткая зоологическая порнография? Или из нее следует, что Шарабан-Мухлюев был запрещенной у вас ориентации?
– Наоборот, это одна
